Юность Барона. [3 книги] полностью

Спешу оговориться: будучи не просто человеком женатым, но и отцом горячо любимого пятилетнего балбеса, рассуждаю сугубо с эстетических позиций. Как отстраненный, но не чуждый прекрасного наблюдатель. Тогда как расположившийся по левую руку холостяк Захаров буквально пожирал Свиридову простодушными влюбленными глазенками.

Утром, на совещании, заикаясь про аллергию, Мыкола почти не соврал — вот только аллергия у него была не на архивную пыль, а на конкретную архивную пылесборщицу. В смысле, как завидит Светку, сразу красными пятнами покрывается. Такая вот забавная реакция, навроде разновидности любовного зуда. Причем скромняга искренне уверен, что ни мы, его коллеги, ни сама лейтенант Свиридова ничего не замечает. Вроде как в песне: "и кто его знает, чего он моргает". Ага, щас! Собственно, потому я и попросил обслужить меня первым. Чтобы скоренько заполучить потребную информацию к размышлению и оставить голубков наедине — и с картотекой альфонсов, и друг с другом. Может, промеж них что и станцуется — не по первому, так по второму пункту.

— …В общей сложности у нас обнаружилось восемь учетных записей по преступникам, в разное время фигурировавшим под кличками Барон, — сверяясь с отпечатанной справкой, официальным тоном объявила Свиридова. — Еще три карточки занесены в общий реестр под списание по причине естественной либо насильственной смерти обладателей клички.

— Прозвища.

(Это у меня машинально вырвалось. Навроде рефлекса собаки Павлова. Легавой, разумеется, породы.)

— Что?

— Я говорю: клички — они у собак. А у наших подопечных — прозвища.

— Да какая разница?

— Согласен, принципиально никакой. Продолжайте, Светочка.

— Я вам, товарищ Анденко, никакая не Светочка, а Светлана Георгиевна. Или лейтенант Свиридова.

(Ой-ой, какие мы сегодня буки! Или это на вас так присутствие инспектора Захарова действует?)

— Виноват. Исправлюсь, товарищ лейтенант Светлана Георгиевна.

— Из этих восьмерых фигурантов трое — цыгане. Так что барон у них не только кли… прозвище, но и социальный статус. Я так понимаю, цыгане вас?..

— Совершенно верно. Цыгане меня не интересуют.

— Значит, остаются пятеро. Самому молодому 34 года, самому пожилому — 72.

— 72 — это, пожалуй, перебор. Отбрасываем беспощадно.

— Да и 34 тоже, — с сомнением покачал головой Захаров. — Маловато годков для такой биографии. Чтоб, как ты говоришь, сам Хрящ у него вторым номером работал.

— На самом деле у этого молодого уголовная биография вполне себе. Вот, читайте четвертую позицию.

Светка передала справку, и я с интересом пробежался глазами по тексту.

— Ого! Впервые осужден в 1944 году! Это ж сколько, получается, ему тогда было? Шестнадцать?

— А за что сел? — дежурно поинтересовался Захаров.

(Понятно, что сейчас Светка интересовала его много больше. Равно как и то, когда я, наконец, уберусь.)

— Первый раз Барону, он же Алексеев Ю. В., дали пятерик за соучастие в убийстве несовершеннолетнего Лощинина. Причем убийство было совершено еще в феврале 1942-го, в блокадном Ленинграде. Затем, уже на зоне, накинули столько же. Что характерно — снова за убийство. На этот раз солагерника.

— Ого! Шустрый какой парнишечка.

— Не то слово. В начале 1954 года вышел на полгода раньше положенного. Летом 56-го снова сел — за квартирную кражу. И получил за оную… скока-скока? Восемь?! Что-то больно круто?! Не находишь, Мыкола?

— Нахожу. Но если дали восемь, значит, не твой интересант. Этот должен еще сидеть. С двумя убийствами за плечами второй раз досрочно вряд ли освободили.

— А вот и не угадал. В 1960-м году Барон-Алексеев освободился по актировке как туберкулезник… Товарищ Светлана Георгиевна, вы позволите глянуть на последнее обвинительное заключение по сему героическому гражданину? Дико интересно, чего же он такого начудил, чтоб на банальной квартире восемь лет с полу поднять. Да и на бромпортрет "фас/профиль" любопытственно глянуть.

— Позволю. Если кто-нибудь поможет принести и подержать стремянку.

— Не вопрос. Товарищ Захаров! Обеспечьте товарища Свиридову орудием труда.

— Есть обеспечить! — с готовностью подорвался наш "аллергик".

Два разнополых лейтенанта углубились в недра архивного хранилища, а я остался в гордом одиночестве и задумался о том, что неуемное любопытство, которое и без того в последнее время частенько выходит боком, когда-нибудь обязательно меня погубит.

Вот на кой черт я трачу сейчас драгоценное время? Причем, как свое, так и чужое? Ведь персонально мне от идентификации некоего Барона, о существовании которого я и узнал-то всего несколько дней назад, все едино ни холодно ни жарко.

У меня что — есть чего ему предъявить? Кроме богатой поляны, на пару с Хрящом блатарям накрытой? Ну накрыли и накрыли. Вполне допускаю, что и не на праведные. И чего? На каждый чих все равно не наздоровкаешься. Потому, казалось бы, сиди себе, товарищ Анденко, на заднице ровно и не питюкай! Ан нет, любопытно ему стало. Задело, понимаешь, самолюбие. Как это так: Графиню он знает, а Барона нет?