– Их силы истощили не войны, а то сродное с нашим безумие, которое войнам предшествовало. Французам всегда не хватало дисциплины… И это разрушительно сказывается на их стране.
– А англичане?
– У англичан в этом смысле преимущество. Правда, от этого моё положение кондотьера в их армии не стало для меня менее унизительным. Никогда не думал, что ради чести Отечества мне, русскому офицеру, придётся идти в кондотьеры, – слово «кондотьер» адмирал произносил с видимой болью, словно нарочно разворачивая свою рано, безжалостно посыпая её солью. – А самое главное, что и это оказалось напрасным. Американцы пригласили меня, как консультанта, для осуществления операции в проливах, но отказались от неё. К русским, Борис Васильевич, там относятся скверно, и моё пребывание там было мне тяжело. Я хотел вернуться, но получил известие о захвате власти Центрохамом… И что, скажите, должен был делать я, как один из высших руководителей русской армии? Мира, заключённого Центрохамом, я не признаю и не признаю никогда. И я стал кондотьером… Поступил на службу Англии. В армию, а не во флот, чтобы не доставлять неудобств. А Англия сочла, что моё место здесь. На Дальнем Востоке, в Сибири. Наш посланник в Пекине при встрече заявил мне, что здесь необходимо создавать вооружённую силу против большевиков, и, вот, я здесь.
– Я уверен, что Сибирь станет мощной и надёжной гаванью для освободительного движения, – сказал Кромин. – И первые успехи армии порука тому. Сибирь менее других территорий заражена большевизмом, в ней здоровых сил много.
– Есть кое-что, что меня смущает.
– Что же?
– Вы, Борис Васильевич, проезжая по Дальнему Востоку, не взяли на себя труд близко ознакомиться с положением вещей?
– Нет. Ведь ехал я как лицо частное, без каких-либо полномочий.
– А у меня как раз были все необходимые полномочия и, вот, что я вам скажу: основная угроза нашим создаваемым вооружённым силам состоит во всеобщей распущенности офицерства и солдат, которые потеряли, в сущности говоря, всякую меру понятия о чести, о долге, о каких бы то ни было обязательствах! – адмирал раздражённо взмахнул рукой и заходил по комнате. Его до того спокойный голос стал взволнованным. – Никто ни с кем решительно не желает считаться – каждый считается только со своим мнением!
– Это болезнь общества, Александр Васильевич. Все слышат только себя, самих себя оглушают собственными голосами. Коли ни Царя, ни диктатора, так каждый сам себе диктатор и царь, и Бог.
– То-то и оно, – голос адмирала вновь сделался ровным. – В Харбине я не встречал двух людей, которые хорошо бы высказывались друг о друге. На меня это произвело ужасное впечатление. Атмосфера такого глубокого развала, что совершенно невозможно что-нибудь создавать. Множество партизанских отрядов действуют по своему произволу, нет ни малейших законов, никакой дисциплины. Что можно строить на таком фундаменте?
– Но в Омске разные силы всё же сумели прийти к некому консенсусу, – заметил Кромин.
– Надолго ли?
– И Сибирская армия не лишена дисциплины. Это не атаманщина…
– Вы, дорогой Борис Васильевич, как всегда, надеетесь на лучший исход? – по тонким губам адмирала скользнула едва заметная печальная улыбка.
– Если не надеяться на лучшее, то ведь и руки опускаются, и делать ничего невозможно, – ответил Кромин. – Каковы ваши намерения теперь, Александр Васильевич?
– Намерения? Думаю пробраться на Дон. В распоряжение генералов Алексеева и Деникина.
Такой расклад Кромину не понравился категорически. Ехать на Дон, обладающий избытком признанных вождей, когда в Сибири при огромном количестве ресурсов не хватает грамотных начальников, лидеров, могущих сплотить вокруг себя армию и общество! Идти под начало Деникина – Колчаку! Немыслимо! Воля к власти у адмирала явно отсутствовала. Это было скверно, так как такая воля лидеру необходима. Тогда, на бушующем Черноморском флоте, с каким подъёмом шёл Колчак навстречу всем бурям, как боролся, как отстаивал флот, а теперь стал пассивен, разочарован… Он не хочет власти, не хочет бороться за неё, не хочет быть лидером, а хочет лишь исполнить до конца долг. Под чужим началом. Безвдохновенно и обречённо. Иначе должен был быть настроен лидер, но иного лидера не было. Едва очутившись в Сибири, Борис Васильевич понял, что сибирской армии не хватает знамени, Имени, звук которого заставлял бы сердца биться чаще. И нет имени более подходящего, нежели Колчак.
– Вы не должны оставлять Сибирь, – твёрдо заявил Кромин. – Вы здесь нужнее. Ваш опыт нужнее здесь.
– Я уже слышал это.
– От кого?
– От генерала Болдырева. Он тоже настаивает, чтобы я остался. Мне предложен пост морского министра.
– Вот видите! Соглашайтесь! – горячо посоветовал Борис Васильевич. – Белое Движение Сибири страдает от отсутствия общего руководства. Единоначалия.
– Клоните к необходимости диктатуры?
– Да. Я сторонник диктатуры. Это необходимость жизненная для переходного времени. Потом можно будет красоту наводить: собрания, советы, Думы – что будет признано полезным. А сейчас – только диктатура. Диктатор должен железной рукой навести порядок.
