– Скажите, сегодня в городе какой-нибудь праздник?
– Да что вы! Здесь всякую ночь так!
Всякую ночь… Красных бы на эту ораву… То же самое было и в Казани. Там обескровленные офицерские части из последней мочи бились на подступах к городу, с каждым днём тая, а подкреплений не шло. И не мог понять Пётр Сергеевич, почему? Ведь собственными глазами видел он множество офицеров на улицах Казани. Где же они? Ответ был получен вскоре. Вернулся из города бывший там на излечении после ранения Панкрат, вне себя от возмущения рассказал:
– Представьте, господин полковник, что там творится! Мы здесь кровью умываемся, а в Казани каждый кабак офицерами забит!
– Это не офицеры. Это… шкурники!
– Все нашли себе должностёнки в городе, чтобы на фронт не идти. Одни формируют какую-то гвардейскую часть, другие при штабе, третьим, видите ли, рядовыми идти никак невозможно! Четвёртые нас «учредиловцами» и эсерамм бранят!
«Учредиловцы»! Эсеры! Это его, полковника Тягаева, монархиста, кроют такими словами тыловые шкурники! Призвал Каппель казанское офицерство вступать в Народную армию. Одиночки откликнулись. Некоторые по неприязни к Комучу поспешили в Омск. Полковник Нечаев самовольно вывел из Казани и направил к Омску большую кавалерийскую часть (когда кавалерии так не хватало!). Владимир Оскарович послал ему телеграмму с приказанием вернуться. Нечаев вернулся, но часть свою отправил в Омск, заявив, что его люди не доверяют Самаре… А Народная армия – таяла… Большевики осаждали Симбирск. Метался Капель со своим летучим отрядом по Волге между Симбирском и Казанью, не успевая окончить одной операции, мчался спасать положение другого фронта, разрывался, затыкал собой все бреши разъятого Волжского фронта – но не могло ведь так продолжаться вечно! Нужна была подпитка, свежие силы. А Казань – гуляла! Шкурники губили дело.
И вот в Омске – то же. Валила разгульная толпа, растекаясь по увеселительным заведениям, невзначай толкала тяжело бредущего полковника, чужого на этом гибельном празднике. Пётр Сергеевич остановился. Мёл редкий снег, снежинки каплями стекали по худому лицу, туманили стёкла очков, почти лишая зрения. Полковник глубоко вздохнул, продолжил путь, уже не глядя по сторонам, а только – под ноги, не желая ничего и никого видеть.
Тыл! Что за несчастье вечное? Тыл должен быть опорой армии, её подпиткой. У нас тыл – источник всех бед, второй фронт, не менее опасный, чем большевики. Лучшие силы истреблялись на фронте, а шкурники вели лёгкую и весёлую жизнь за их спинами. Доколе же?!
Тогда, под Казанью, Панкрат говорил с ожесточением:
– Сколько же можно цацкаться с ними, Пётр Сергеевич?! Объявить мобилизацию и всё! Красные объявили, и сразу три тысячи господ офицеров пожаловали! А не явитесь – так «в расход», чтобы не повадно было! Судить, как предателей, военно-полевым судом! И тогда бы у нас полк был! Два полка! А не наши редеющие роты! Почему мы должны гибнуть, когда вся эта сволочь пьянствует по кабакам?! Это справедливо?!
У Панкрата голова ещё бинтами перевязана была, вернулся он к своим из госпиталя, не долечившись, и праведный гнев разрывал его. Дослужился Панкрат в Великую до прапорщицкого чина, но с Тягаевым после стольких недель партизанства, когда из одного котелка хлебали, отношения вне службы были выше субординации. Высказывал Панкрат полковнику всё, что на сердце лежало, и тот выслушивал и отвечал с тою же откровенностью. Разделял Пётр Сергеевич панкратово возмущение, но свою, не меньшую в душе, горячность сдерживал. Отвечал со вздохом, не утверждая, а больше спрашивая, рассуждая:
– Всё так. Но если мы станем перенимать методику краснюков, то какая разница будет между нами и ими?..
– Плевать! – вскрикнул Панкрат. – Пускай никакой не будет! Лишь бы уничтожить эту рвань и восстановить Россию!
– Лучший способ отомстить врагу – не быть на него похожим, господин прапорщик. Перенимание таких методов – штука опасная. Только начни, и все их пороки станут нашими. Сегодня проведём мобилизацию с расстрелами, завтра пойдём хлеб по амбарам реквизировать… Опускаться очень легко. Только первый шаг по наклонной сделай. К тому же при наших условиях. А как потом обратно?
– А если блюсти чистоту и благородство, так чистых и благородных перебьют, как самое меньшинство, а сволочь с обеих сторон останется.
– Нет, не останется, – покачал головой Тягаев. – Сметя меньшинство, шкурников тоже не оставят. Как потенциальных врагов, как иной класс. Их уничтожат следом. Прямо в кабаках и тёплых постелях. Только они не желают этого понимать.
– Был бы очень рад этому! Я вам честно скажу, господин полковник, смотрел я на эту жирующую ораву и думал, что записался бы нарочно на денёк-другой в большевики, чтобы её пострелять!
