В ту пору явилась на Волге одиозная личность – собственной персоной Борис Викторович Савинков. Летом он с полковником Перхуровым поднял восстание против большевиков в Ярославле. Восстание было жестоко подавлено, большевистская артиллерия наполовину разрушила древний русский город, много народа погибло. Перхуров был расстрелян, а бывшему террористу удалось бежать из плена. Теперь он выпросил разрешения находиться при отряде Каппеля. Петру Сергеевичу трудно было понять, зачем такому мерзавцу позволяют находиться при армии, но и небезынтересно было присмотреться к этому легендарному субъекту. Был Савинков невысок, сутуловат, при ходьбе нагибался вперёд, и оттого фигура приобретала некоторую схожесть с обезьяной. Лицо хитрое, неприятное, с небольшими, бегающими глазами, покатый лоб, редеющие тёмные волосы… Крыса… Когда случалось Борису Викторовичу оказаться поблизости, Тягаев ощущал чувство брезгливости, как от вида какого-нибудь гнусного насекомого.
У Свияжска взяли пленных. Расстреливать их запрещалось, должно было отправлять в штаб Каппеля, а оттуда – в Самару для допроса и суда. Выполнялось это требование, несмотря на недовольство некоторых офицеров, неукоснительно. Случалось, что некоторых просто отпускали, как, например, шестнадцатилетнего красноармейца с красным и мокрым от слёз лицом. Покривился тогда бывший террорист:
– Что вы с ними цацкаетесь? Расстрелять эту сволочь, да и дело с концом. Ведь попадись мы к этим молодчикам, они бы с нас ремнями кожу содрали. Я только что бежал от них и видел, что они делали с пленными…
Не настрелялся ещё Борис Викторович. Не навзрывался. Чем недоволен он? И все эсеры – чем недовольны? Разве не за это боролись столько лет браунингом и динамитом, убивая лучших государственных деятелей и невинных людей, случайно оказывавшихся подле намеченных жертв? Взрывая русское государство? Чихали бы вы господа на проливаемую теперь кровь, когда бы проливали её вы, а не большевики, оказавшиеся проворнее и сильнее вас, выхватившие у вас то, за что вы так рьяно боролись, чего вы-то и добились – победу! Власть! И на Россию – чихать. И на справедливость. А обидно только, что не вы всем этим заправляете, что вас подвинули, с вами – не посчитались, списали, как отжившую свой век политическую рухлядь.
Подмывало все эти гневные слова бросить в лицо Савинкову. Но и мараться не хотелось. Много чести. А к тому эсеров много было при Народной армии. Фортунатов, Лебедев, член самарского военного штаба… И все – начальство! Лебедев этот, плетшийся позади всех, чем-то разжалобил старушку-крестьянку. Подала ему краюху хлеба:
– На-ка, родимый, чай, изголодались за день-то денской, покушай!
Оголодало вырвал он хлеб из протянутых старушечьих рук, побежал вперёд, догнал Савинкова:
– Борис Викторович, смотрите-ка, народ-то за нас!
Фыркнул бывший террорист, отозвался резко:
– А ты думаешь, что баба разбирается, белый ты или красный?
Нельзя было отказать Борису Викторовичу в здравомыслии, понимал он обстановку лучше многих, смотрел на положение критично и мрачно. Прекраснодушные иллюзии Фортунатова и Лебедева ничуть не владели им. Этот «печальный демон, дух изгнанья» хорошо знал цену видимой поддержке населения. Вспыхивает она вначале горячо, но скоро остывает. А сердобольные русские бабы уж точно жалеют не по политическим соображениям, а по-христиански – всех. И старушка эта, глядя на голодных Добровольцев или красноармейцев плакала, сострадая и тем, и другим, вспоминая, быть может, собственных сыновей… Народ – странное существо. Народ не за белых и не за красных, народ – вне течений, сам по себе. Народ – за правду. Вот, только правда может легко померещиться ему и в искусной лжи. Народ не с нами и не с ними. А кто с нами? И кто – мы?..
Троцкий наводил в красной армии железную дисциплину, не щадя ни рядовых бойцов, ни командиров, коих по профнепригодности расстрелял враз двадцать человек. Дисциплина в рядах белых становилась всё более шаткой. Численность боеспособных частей сокращалась, и наступил момент, когда не осталось ни единого резерва. В это время в Казани восстали рабочие Прохоровской слободы и Алафузовских заводов. Хотя это выступление удалось подавить, но сил на сопротивление уже не осталось. Помощь не шла, и началось отступление…
За два дня до оставления Казани Самара заявила, что город сдан не будет. Этому уже никто не верил. Десятого сентября после тридцати четырёх суток сплошных боёв Казань была оставлена. А уже через день пал Симбирск. Волжский фронт перестал существовать.
Картина оставления Казани до сих пор стояла перед глазами полковника Тягаева. Тридцать тысяч человек беженцев уходили с армией, боясь расправ большевиков. А многие – оставались… Перед глазами стояли душераздирающие сцены. Вот, отец-доброволец уходит в поход, за ним бегут пятеро ребятишек, цепляются за него:
– Тятя!
По очереди тятя хватает их, целует, говорит что-то торопливо, прощается с рыдающей женой…
