В двух комнатах Алексей заметил нарисованные на стене знак sauvastika . Этот индийский знак в форме креста с равными частями, концы которых загнуты влево, был символом счастья. Верили ли обречённые узники в то, что оно ещё возможно? В то, что возможно спасение?
Чем дольше находился Юшин в роковом доме, тем тяжелее становилось ему. Ему казалось, что весь воздух здесь пропитан злом, пропитан ужасом совершённого преступления. На нижнем этаже атмосфера стала ещё удушливее. В небольшой комнате, куда вошли офицеры, было сумрачно. Свет проникал в неё через зарешеченное окно, находящееся на высоте человеческого роста. Но и при таком скудном освещении легко было разглядеть следы многочисленных пуль и ударов штыков на стенах и полу. Заметны были и бурые разводы: убийцы явно старались отмыть кровь своих жертв…
– Здесь, – отрывисто сказал Арсений, обнажил голову и, осенившись крестным знаменьем, низко поклонился.
Алёша последовал его примеру. С минуту оба они стояли неподвижно, не произнося ни слова. Затем поручик Митропольский поправил рассыпавшиеся, непослушные волосы, снова надел фуражку и вышел из комнаты.
Оказавшись за пределами Ипатьевского дома, вновь увидев солнечный летний день, Алексей ощутил некоторое облегчение. Они неспешно шли по Вознесенскому проспекту. Арсений был задумчив, что-то шептал неслышно.
– Но куда же они дели тела? – вырвался у Юшина вопрос. – Как вы думаете, Митропольский, мог ли кто-нибудь уцелеть? Ведь они объявили, что только Царя…
– А вы верите – им?
– Нет… – покачал головой Алёша. – Но такая бессмысленная жестокость… Зачем? Зачем?
– А всё другое – зачем? – Арсений остановился напротив Юшина. – Убийства офицеров – зачем? Вы сами рассказывали мне о Киеве. Это – зачем? Всё – зачем? Они знают, зачем. Для них эта жестокость осмысленная! Вырубают под корень… Истребляют верхний слой народа, лишают головы, чтобы легче обратить в рабство. Практика германских племён, применяемая к завоёванным народам с древних времён. Чтобы уж ничто не взошло, ничто не восстало на них. И чтобы у народа не осталось святынь! Чтобы ни Веры, ни Царя, ни Отечества! Тогда брать можно голыми руками, тогда ничто не ворохнётся… Тогда – иго! – помолчав немного, Митропольский сказал вдруг: – Не должен был он отрекаться… Кротчайший Государь… Кротость великая добродетель, Юшин, но кротость монархов приводит к бедствию их страны и народы. Вспомните византийского Императора Маврикия. Помните его историю?
– Честно говоря, плохо, – признался Алексей.
– Маврикий был прекрасный человек и правитель. Его царствование было для Византии одним из самых светлых. Но случилась такая незадача: один корпус его армии, проявивший большое своеволие и возмущение, попал в плен к врагу. Маврикий так долго торговался и давал так мало выкупа, что варвары перерезали пленных. А их было несколько тысяч человек. Казалось бы, и что ж такого? Случаются вещи и хуже. А Маврикий не мог вынести тяжести пролитой крови подданных. Он смертельно испугался загробной кары за неё и обратился к Церкви, чтобы она молилась, чтобы кара постигла его ещё на земле. И Церковь стала молиться. Один отшельник известил Императора о своём видении, из которого следовало, что Бог принял его покаяние и допустит его к вечному блаженству, но царство его будет отнято у него с позором и скорбью. Так и случилось. Один негодяй поднял восстание. Маврикий с семьёй был схвачен. На его глазах были обезглавлены семеро его детей, и при каждом ударе топора он благодарил Бога. Последним был обезглавлен сам Император. Неправда ли, есть определённое сходство?
– Да… – вздохнул Алёша. – И всё же я не могу понять… Хорошо, его они считают виновным. Но она? Но дети?
Поручик Митропольский нахмурился, покачал головой, словно сам с собой споря:
– Послушайте, Юшин, какие стихи сочинились… – и начал читать негромко, с волнением и различимой мукой в голосе:
– Мне не жаль нерусскую царицу.
Сердце не срывается на бег
И не бьётся раненою птицей,
Слёзы не вскипают из-под век.
Равнодушно, не скорбя, взираю
На страданья слабого царя.
Из подвала свет свой разливает
На Россию новая заря.
Их кожанок скрип неотвратимый:
"Мы сейчас вас будем убивать…"
Можно в сердце…лоб…а можно мимо -
Дав надежду, сладко поиграть…
Мне не жалко сгинувшей державы.
Губы трогает холодный, горький смех…
Лишь гвоздем в груди ненужно-ржавым:
"Не детей…не их…какой ведь грех…"
И возлюби!
– Страшные вещи вы говорите, – Алексей недоверчиво посмотрел на поручика. – Ведь вы так чувствовать не можете.
– Зато они, – Митропольский неопределённо повёл рукой, – могут. Но детей они не простят. Через детей – поймут.
Поручик говорил немного сумбурно, от волнения не досказывая мысли до конца, но Юшин догадался, что под словом «они», вероятно, имеется в виду народ.
– И, может быть, эта подвальная заря, такая кровавая и чудовищная сейчас, однажды станет светлой. По-новому светлой. И поймут. И возлюбят…
