– Как?! – вскрикнула Манюша, бледнея. – За что? Что он сделал? Ведь вы ничего не нашли! Разве можно так ни с того, ни с сего уводить из дома мирного обывателя, ни в чем подозрительным не уличенного? Так нельзя! – говорила она с отчаянием, вглядываясь полными слёз глазами в бесчувственные лица солдат, надеясь убедить их…
Перепуганные дети стали плакать, умолять «гостей» не уводить их папу. Сердце разрывалось от этой картины! Попытался Михаил Осипович успокоить своих – но безрезультатно. Бедная Манюша бросилась перед солдатами на колени, содрогаясь и захлёбываясь от рыданий:
– Пожалуйста, не губите! Не уводите моего мужа! Не отнимайте у детей отца! Оставьте его с нами! Ведь он ни в чём не виноват! Оставьте…
Старший солдат лишь поморщился, бросил презрительно:
– Вы культурная дама и так поступаете.
– При чем тут культура! – вскрикнула Манюша. – У детей хотят отнять отца, у меня – мужа! Человек сидел у себя дома, безропотно перенося всё. Ни в каких заговорах или попытках восстановить старое не участвовал, учил своих детей. Никого он не трогал, никого не проклинал, подчинялся всем декретам, приспособлялся к новой жизни, и вот ни за что уводят куда-то, обижают его и нас!
Видя безысходное горе матери, её искажённое отчаянием лицо, с прилипшими к мокрым от слёз щекам, растрепавшимися волосами, дети заплакали ещё сильнее.
– Прекратите! – велел солдат, хмурясь. – Ничего не сделают с вашим отцом! Допросят и отпустят на все четыре стороны! Товарищ Меньшиков, собирайтесь!
– Разрешите хотя бы одеться и выпить стакан чаю.
– Только быстрее!
Одевшись и выпив чай, Михаил Осипович простился по очереди с женой и всеми детьми, перецеловал их заплаканные лица, успокаивал, как мог, обещая скоро вернуться и не веря в то, перекрестил напоследок каждого, выйдя из родного дома, в последний раз обернулся, взглянул на него, на стоявших на крыльце родных и, окружённый стражей, отправился в тюрьму…
Тюрьма – большое испытание для каждого человека. Камера – каменный мешок, железные решетки, железные двери всегда на замке, выпускают только в отхожее место да на прогулку, когда хорошая погода. Одно было хорошо – повезло с сокамерниками. Ими были местные купцы, заключённые с тем, чтобы вытрясти из них последние накопления, огромную контрибуцию в качестве платы за свободу. Шесть человек в маленькой комнате. Духота, отсутствие тишины даже ночью. Никакой возможности спать. Зато товарищи по несчастью, люди добрые и предупредительные, делились своей провизией, которой, правда, совестно было пользоваться. Но ещё невозможнее было просить своих. Ведь у них всякий кусок хлеба на счету. А Манюша старалась принести ещё и суп, и что-нибудь вкусное. Умолял её носить меньше, не обделять детей. Кусочка хлеба и бутылки молока более чем достаточно. Но Манюша всё же стремилась принести больше, побаловать… От пайка тюремного легко было умереть от истощения. Порция хлеба до полуфунта в день… А хлеб этот два пуда жмыхов на пуд ржи (рожь, вероятно, воруют), похожий на грязь. И ещё щи. Скверные, без соли. Купцы приплачивали за прибавку мяса по пять рублей в день. Тоскливо было думать о том, что будет, когда эти почтенные и порядочные люди, по два раза на дню читающие акафист Пресвятой Богородице и Николаю Чудотворцу, сообща молящиеся, вежливые и опрятные, выплатят выкуп и покинут узилище. Придется проситься или в одиночное заключение, или посадят в компанию с ворами, убийцами. Тут не оберешься оскорблений, воровства, вшей. С такими страшно ночевать даже одну ночь…
Не столько смерти боялся Михаил Осипович, сколько окончательной потери и без того подорванного лишениями и летами здоровья. Спать приходилось на полу холодной, неотопленной, грязной каморки. Пыль и грязь, отсутствие свежего воздуха, плохое питание – того и гляди схватишь чахотку. А схватишь её – и куда дальше? Своим уже не помощник, не работник, не кормилец. Лишнее бремя. Размышляя об этом, решил обратиться к врагу. К Горькому. Всё-таки сам сидел. И болел чахоткой. И на власть имеет влияние. Может быть, не откажет в помощи?
