– Убедительно тебя прошу, Саша, выкладывай, как на тарелке, что у тебя неясно в артиллерии. Мы разберемся. Хочешь? Спокойно и без паники. Теперь, пожалуйста, прямой вопрос: что такое оси координат? Думай сколько тебе влезет, но хочу услышать ответ. Повторяю: без паники.
– У нас говорили так в Киеве в сорок первом: спокойно, но без паники, - поправил Гребнин и ответил довольно-таки неуверенно, что такое оси координат.
– Правильно, ты же прекрасно соображаешь! - воскликнул Луц, с преувеличенным восторгом вытаращив глаза.
– Не говори напрасных комплиментов. Лучше свернем "вырви глаз", - уклончиво проговорил Гребнин, отрывая листок от газеты. - У меня сейчас в голове как в ночном бою. А дело в том, Миша: стереометрию я не успел. Ушел в ополчение, когда немцы были под Киевом. Не закончил девятого. А в училище меня послали, видать, за награды…
Где-то в глубине коридора отрывисто и торжественно пропел горн дневального, оповещая конец первого часа занятий.
– Встать! Смирно! - скомандовал Дроздов. - Можно покурить, после перерыва на второй час не запаздывать!
– В армии четыре отличных слова: "перекур", "отбой", "обед", "разойдись", - пророкотал Полукаров, захлопывая книгу и всем телом потягиваясь лениво. - Братцы, кто даст на закрутку, всю жизнь буду обязан!
Во время перерыва в дымной, шумной, набитой курсантами курилке к Гребнину подошел Дроздов и, улыбаясь, подув на огонек цигарки, обрадованно объявил:
– Завтра освобождают хлопцев. Уже готова записка. Видел у комбата. Два дня чертей не было, а вроде как-то пусто! Как они там?
В то утро, когда дежурный по гауптвахте сообщил Алексею, что кончился арест, он, покусывая соломинку, вытащенную из матраца, неторопливо надел все, что теперь ему полагалось, - погоны, ремень, ордена, - после этого оглядел себя, проговорил с усмешкой:
– Ну, кажись, опять курсантом стал… Взгляни-ка, Борис.
Тот, обхватив колено, сидел на подоконнике прокуренного серого помещения гауптвахты; с высоты неуютных решетчатых окон виден был под солнцем снежный город с белыми его улицами, тихими зимними дворами, сахарными от инея липами. Борис хмуро и молча глядел на этот утренний город, на частые дымки, ползущие над ослепительными крышами, и Алексей договорил не без иронии:
– Слушай, не остаться ли мне еще на денек, чтобы потом вместе явиться в училище к Градусову и доложить, что мы честно за компанию отсидели срок? Думаю, Градусову страшно понравится.
– Брось ерничать! - Обернувшись, Борис соскочил с подоконника, лицо его неприятно покривилось, стало злым. - Не надоело за два дня?
Дежурный по гауптвахте - сержант из нестроевых, - пожилой, неразговорчивый, плохо выбритый, в помятой шинели, по долгу службы обязанный присутствовать при церемонии освобождения, значительно кашлянул, но ничего не сказал Алексею, лишь поторопил его сумрачным взглядом.
– Ну а все-таки, Борис? Остаться?
– Хватит, Алешка, хватит! Иди! А плохо одно: Градусов теперь проходу не даст. Наверно, по всему дивизиону склоняли фамилии, и все в винительном падеже!
– Наверно.
– Ладно. Пошли до ворот, - надевая шинель, бросил Борис. - Разрешите, дежурный?
– Разрешаю, пять минут.
В угрюмом молчании Борис проводил его до ворот, пожал руку и вдруг проговорил с бессильным бешенством:
– Вот Градусов, а? Соображать же не одним местом надо! Посадил из-за этих спекулянтов!..
Алексей втянул в себя ожигающий морозный воздух, сказал:
– Не согласен. Если бы еще раз пришлось встретить эти физиономии, десять суток согласился бы отсидеть.
– А-а, к черту!
Борис повернулся, кривясь, спеша зашагал к серому зданию гауптвахты.
Спустя сорок минут Алексей стоял в канцелярии перед капитаном Мельниченко и, глядя ему в глаза, насмешливым голосом докладывал, что прибыл с гауптвахты для прохождения дальнейшей службы. Со спокойным лицом, точно Алексей и не докладывал о прибытии с гауптвахты, Мельниченко выслушал его, указал на стул:
– Мы с вами так и не договорили. Садитесь, Дмитриев.
– Спасибо… Я двое суток сидел, - ответил Алексей, подчеркивая слово "сидел", показывая этим, что ледок неприязни между ним и капитаном не исчез.
Зазвонил телефон; положив руку на трубку, капитан спросил, как будто не расслышав то, что сказал Алексей:
– Вы знаете, Дмитриев, что мне хотелось вам сказать? Я все же очень хотел бы, чтобы вы были помощником командира взвода у Чернецова.
– Почему именно я, товарищ капитан? - спросил Алексей с вызовом.
– У вас четыре года войны за спиной. Вот все, что я хотел вам сказать. Подумайте до вечера.
После этих слов он снял трубку, сел на край стола и, крутя в пальцах спичечный коробок, кивнул потерявшему логичность событий Алексею:
– Я вас не задерживаю.
