К нему, окутанные паром, подбегали Дмитриев и Степанов, их догонял Зимин; вся грудь у него заледенела от дыхания, металлически отсвечивала, как панцирь; он не мог никак отдышаться и, подходя мелкими шажками к Мельниченко, пошатывался, глядя на капитана ошеломленно, мальчишеское лицо его, докрасна обожженное морозом, выражало одно: "Так было на фронте?" - и, покачиваясь, будто ему хотелось упасть на землю, прижаться к ней, передохнуть, одной рукой придерживая вращающуюся катушку, он вдруг засмеялся прерывисто:
– Вот так в атаку, да, Степанов?..
Капитан подозвал Дмитриева. Тот дышал почти ровно, но лицо его точно подсеклось, похудело сразу.
– Вы успели за девятнадцать минут, - сказал Мельниченко. - В нашем распоряжении одна минута. Пусть люди передохнут, а вы действуйте, командир взвода.
– Зимин, связь!
– Где будете выбирать НП? И почему идете в рост? Вас видно противнику! Бьют пулеметы!
– НП выберу на холме. - Дмитриев пригнулся и, внезапно поскользнувшись, упал на колени, но сейчас же встал, потирая грудь; его губы посерели.
– Что у вас? - спросил капитан.
– Ничего… ерунда… - проговорил он с трудом и повторил: - Выберу НП на склоне холма…
– Всем окапываться! - крикнул Мельниченко.
И наклонился к Зимину, тот уже лежал на снегу, долбил с ожесточением лопатой.
– Связь готова?
– Не… не готова, товарищ капитан, - ответил Зимин, отбросив лопату, и сильно подул в трубку.
– Вызывайте "Дон".
– "Дон", "Дон", я - "Фиалка"… "Дон", "Дон", я… Где ты там? Спишь, Полукаров? Кто? Ну, это я! - Зимин счастливо заулыбался. - Ну как ты там? Ага! Понятно! А ты притопывай!
Он вскочил и доложил тоненьким старательным голосом:
– Связь готова, товарищ капитан.
– Прекрасно. Доложите о связи командиру взвода.
– Есть!
Добежав до холма, Зимин кинулся на землю, пополз по склону, задыхаясь, позвал:
– Товарищ командир взвода!
Дмитриев сидел на скате холма, грыз комок снега, тер им себе лоб, горло, закрыв глаза; было похоже: ему смертельно хотелось спать. Услышав Зимина, он нахмурился, будто не поняв, о чем докладывал тот.
– Связь готова?
– Ага! То есть… так точно, - осекаясь, пробормотал Зимин.
– Эх ты, Зимушка! - сказал Алексей. - Давай сюда связь. Я открываю огонь! - Слова звучали в его ушах, но он почти не улавливал их смысл.
Весь мокрый от пота, Алексей шел по улице.
Невыносимая жажда жгла его. Зайти бы в дом, попросить напиться, зачерпнуть бы железным ковшом ледяную воду из ведра и пить, пить, слыша, как льдинки позванивают о край ковша, чувствуя с наслаждением, как обжигающая влага холодит горло.
Это было единственное, о чем он думал. У него болели шея и грудь; он почувствовал эту боль, когда оступился возле холма. И потом она уже не прекращалась.
Он помнил: вбежал в умывальную прямо в шинели и шапке, открыл кран, подставил рот и долго глотал холодную воду; потом перевел дыхание и снова пил жадно.
Вскоре его окружила тишина. Он был один в батарее. Все ушли в столовую, он знал это, но мысль о еде была противна ему: его знобило и подташнивало.
Как было приятно раздеться и почувствовать чистую, хрустящую простыню, подушку под головой: спать, спать, закрыть глаза - и спать! Стуча зубами, он накинул поверх одеяла шинель, пытаясь согреться так. Но как только тепло охватило его, сразу представилось: медсанбатская машина в слепяще-снежной степи, и человек без сапог зигзагами бежит, скачет по сугробам, спотыкаясь и падая; а человека догоняет маленькая медсестра с испуганным лицом. Что это такое? Ах да, не мог никак вспомнить! Это комбат Бирюков, заболевший тифом, в бреду выскочил из машины и кинулся искать батарею…
Потом ему захотелось вспомнить что-нибудь хорошее, ясное, чистое, что недавно с кем-то случилось… Где? Что случилось? Когда случилось?
… Да, тогда они вдвоем шли по переулку, холодная заря давно догорала за крышами, сосульки розовели на карнизах, а в парке уже зажегся огнями госпиталь, разом вспыхнул всеми окнами, будто выплыл из-под земли, из-за оснеженных деревьев в ранние мартовский сумерки.
Тогда Алексей был в высушенной, отутюженной шинели, на сапогах потренькивали новенькие шпоры, и он немного смущался их бодрого, легкомысленного звона; видел, как Валя шла, губами касаясь, наверно, теплого, нагретого дыханием воротника, и молчала, чуть подняв брови.
– Что? - спросила она и остановилась. - Что вы хотите спросить?
– Не знаю, - без уверенности ответил он. - Только я сегодня устал, ну просто очень устал. И вдруг вспомнил, что вы живете в этом городе. И, знаете. Валя, подумал; это очень хорошо, что вы живете в этом городе…
– В этом городе вы больше никого не знаете, - сказала она и, отогнув воротник от губ, спросила: - Как вы нашли меня? И как узнали, что я работаю в госпитале?
– Это было легко.
Начал сеяться редкий нежный снежок. Валя на ходу поймала звездчатую снежинку, сказала:
– Какой мягкий мартовский снег! - И казалось, без всякой последовательности добавила: - Я ведь знаю, за что вы попали на гауптвахту.
Они остановились. Валя подняла глаза, осторожно сделала шаг к Алексею и, не говоря ни слова, смотрела ему в лицо, положив руку на его ремень.
