– Хоть стой, хоть падай! - вставил Гребнин, пребедово подмигивая. - Понимаешь, мы с Мишей Луцем еще в четверг собрались к тебе. Приходим к помстаршине. Считает белье, бубнит под нос, не в духе: наволочки какой-то не хватает. Обратились по всей форме, а он, дьявол, не отпустил: обратились, мол, не по инстанции. Хотели на следующий… - тут Гребнин покосился на улыбнувшегося Дроздова, - а на следующий день нам с Мишей "обломилось" на неделю неувольнения. Формулировка: "За хорошую организованность шпаргалок во взводе". Короче говоря, хотели написать ответы на билеты по санделу вместе с Мишкой, даже использовать не сумели, как майор Градусов попутал… Оказывается, он перед зачетом слышал, как мы с Мишей договорились в ленкомнате. Представляешь номер? Сразу, конечно, вызвал Чернецова, построение всего взвода. "Курсанты Гребнин и Луц, выйти из строя! Так вы что же, голубчики…" И пошел раскатывать! Нотацию читал так, что Мишка от отупения дремать перед строем начал. Я говорю: "Товарищ майор, разрешите объяснить…" - "Не разрешаю!" Я говорю: "Товарищ майор, пострадали зря - шпаргалки и написать не успели". - "Что-о? За разговоры и оправдания - две недели неувольнения!"
– Сашка, неужто верно это? - смеясь, спросил Алексей.
– Легенда, - махнул рукой Дроздов.
– Да что там! Ребята свидетели. Ты хоть пушку на меня прямой наводкой наводи, не приврал. Это что! Понимаешь, такая еще штука случилась…
– Саша, стоп! Переходим к делу, - внезапно остановил его Дроздов и, разглядывая Алексея своими по-детски ясными глазами, проговорил неловко: - Алеша… Когда тебя думают выписывать? Это главный вопрос.
– Не знаю. По разговорам врачей - не очень скоро. Это дурацкое ранение открылось… Вы не представляете, как надоело мне лежать тут, хоть удирай!
– Ты должен, безусловно, бежать! - воскликнул Гребнин. - И мы тебе поможем. Ночью откроешь окна - и конец простыни будет у тебя. Ну, ты, конечно, привяжешь конец простыни за ножку кровати и…
– И… сначала Алешка, а потом и кровать, вытянутая его тяжестью, попеременно обрушатся на голову Сашке, который будет стоять под окном и держать под уздцы двух вороных коней, из-под копыт которых будут лететь снопы искр, - в тон ему договорил Дроздов и, отдернув рукав халата от своих трофейных часов, показал их Гребнину. - С твоим трепом ушло время. Увольнительная у нас на полчаса фактически - отпустили со строевой, Алеша…
– Эх, жаль, не досказал тебе одну историю! - сказал Гребнин сокрушенно. - Да ладно, в следующий раз. - Он вынул из кармана какую-то бумажку, грозно скомандовал: - Сидеть смирно! Слушай приказ дежурного по батарее. Привет от Бориса, от Зимина, Луца, Кима Карапетянца, Степанова, Полукарова и прочих, и прочих… список огромный, заплетается язык. Короче - от всей братии. Заочно жмут твою лапу, так и ведено передать! Особенно и категорически настаивал на привете помстаршина Куманьков. "Я, - заявил он, - завсегда почитаю геройство". Молчать! У меня здесь все записано. Топором не вырубишь! Жди три свистка под окном лунной ночью и открывай окно…
– Ладно! Идите, понимаю. Передавайте привет ребятам! - Алексей поднялся первым и, стискивая им руки, спросил: - А что Борис не пришел? Что он?
Дроздов отвернулся, стал рассматривать трещинки на стене.
– У меня с ним в последнее время отношения не особенно… Ты не знаешь - ведь он теперь старшина дивизиона.
– Его назначили старшиной? Вот этого я действительно не знал!
– Не будем копаться в мелочах. Ей-богу, все - детали, - заметил Гребнин, явно уходя от этого разговора. - Человек, естественно, пошел в гору. В общем, придешь - увидишь. Ну, ждем.
В палате стало пустынно и тихо; за дверью удалялось по коридору, затихло треньканье шпор, и лишь несколько минут спустя откуда-то снизу, из парка, донеслось:
– Але-еша-а!
Натыкаясь от поспешности на стулья, Алексей бросился к окну. Там, внизу, возле госпитальных ворот, стояли товарищи и махали шапками.
– Але-еша! Привет от лейтенанта Чернецова! Забы-ыли!
Затем он увидел, как они надели шапки, зашагали по тротуару, а под тополями раздробленными зеркалами вспыхивали на солнце апрельские лужи, лоснился, блестел мокрый асфальт, шел от него парок, и везде двигались уже по-весеннему одетые толпы гуляющих на улице.
"Нет, - подумал он растроганно, - я жить без них не могу!"
Перед вечером в палату вошла Глафира Семеновна, зажгла свет, спросила:
– Один лежишь? Это кто же был такой - маленький, а горластый, больше всех тут говорил? Такой попадет в палату - все вверх дном перевернет. Ну и говорун!..
– Это Саша Гребнин, разведчик, - ответил Алексей, засовывая под мышку градусник. - Температура нормальная. Замечательный парень, тетя Глаша.
– Ты меня, вояка дорогой, не успокаивай. "Нормальная!" Залазь под одеяло. Тут еще бы цельный полк пришел. С барабанами. А это кто ж - высокий, русый такой?
– Это Толя Дроздов. В одном полку служили.
– Все вы - молодежь, - сказала со вздохом Глафира Семеновна. - Не было бы этой проклятой войны - сидели бы себе дома да с девчатами гуляли. Самые лучшие годы. Не вернешь.
– Все впереди, тетя Глаша, - задумчиво ответил Алексей.
