— Как всегда, дела на земле полны всяческого интереса. Нужно уметь увидеть их, а не блуждать, натыкаясь на плетень своего заборчика, — говорил старик, шагая с газетами в руках по маленькой комнате и сердито поглядывая на сына.
Крашеный пол скрипел под большими уверенными шагами. Покачивались тонкие этажерки, и шевелилась кисея на окнах.
Карл и Вестфален обозревали Европу. Дебаты французской палаты и английского парламента не были новы. Одилон-Барро, Тьер и Гизо требовали отзыва из Мексики и устья Лаплаты оккупационных войск, посланных под предлогом защиты интересов французских граждан.
— Это сильные противники правительства, — шутил Вестфален, — тем более неутомимые, что являются не столько поборниками свободы, сколько искателями должностей. — Он снова открыл газету. — В Англии крепнет недовольство рабочих… Плохие урожаи вызывают движение против хлебных пошлин и стремление к свободной торговле… Средоточием мятежей и беспокойства остается Манчестер… — говорил он отрывисто. — Уже год как воцарилась на престоле Виктория, — вспомнил Людвиг, открывая пухлый «Таймс» с портретом королевы в виде приложения. — Пока она не слишком мешает вигам.
В комнату вошла Женни. Она несла томик Шекспира и в маленькой корзинке, перевитой ленточкой, свежую клубнику.
Фердинанд демонстративно встал и, важно раскланявшись, безукоризненно прямой, вышел, насмешливо произнеся с порога:
— Good-bye, family! Предвижу буколическое представление.
Никто не обернулся.
— Я хотел бы заменить тебе отца. Лучшего сына мне не надо, — сказал Людвиг фон Вестфален, положив обе мягкие, добрые руки на плечи Карла.
Юноша ничего не ответил. Слова были тут лишними.
В саду, в беседке, обвитой виноградными распускающимися листьями, Маркс сказал Женни торопливо, глотая слова и чуть шепелявя, что доказывало, как сильно он взволнован:
— Свои и чужие. Насколько эти понятия неопределенны и ложны! Со смертью отца у меня остались «свои» — ты да господин Вестфален, к которому издавна я отношусь с сыновней любовью. Моя мать… — он оборвал, чтобы не сказать что-нибудь злое и обидное. — Кровные близкие нередко наиболее чужды нам по духу, и случается, именно среди чужих можно обрести своих. Общие цели, симпатии — вот что создает нам семью.
— Но мать и отец все-таки исключение, — попробовала возразить Женни. Слова Карла ее смущали своим еретизмом.
— Брюккенгассе шестьсот шестьдесят четыре для меня почти не существует. Жалко только сестер… На днях мать переедет куда-то на новую квартиру, возле Мясного рынка. Со смертью отца семья наша распалась. Бедняга Герман недолговечнее прочих моих братьев. Сестры найдут себе в конце концов мужей, я надеюсь. А больше им ничего не нужно. И во всем Трире отныне только один дом на Римской улице остается моей святыней, только двоих людей я люблю всем сердцем. Ты догадываешься — кого?
Карл придвинулся к Женни, протянул к ней руки. Она неуверенно, инстинктивно отодвинулась. Но Карл был нетерпеливо упрям. Ей осталось ответить на его настойчивые поцелуи. По-особенному стало тихо в беседке. Корзинка и книга с колен девушки медленно скатились на землю.
— Что ж, моя повелительница, позволь начать чтение, — церемонно сказал Карл, выпуская Женни из своих объятий. Лица обоих пылали. — Пусть за меня поговорит Ромео, моя Джульетта-Женни, но помни: я люблю тебя больше, нежнее, чем любил он. Даже великий Шекспир бессилен найти слова, которые будут вровень с тем, что я чувствую по отношению к моей прекрасной госпоже.
Оба весело смеются. Карл наугад раскрывает книгу.
Женни закрывает книгу и декламирует наизусть следующую реплику Джульетты:
Май подходил к концу. Отцвели деревья. Пунцовые маки покрыли берега Мозеля. Виттенбах на рассвете отправлялся удить рыбу… Наступало лето.
Карл уехал продолжать ученье в Берлин. Снова принялась ждать будущее обещанное счастье Женни фон Вестфален, верная невеста.
На столе Маркс нашел груду писем. Бруно звал немедля к себе в Шарлоттенбург.
«С нами тебе будет легче пережить постигшее горе», — уговаривал он друга.
