Первые дни Гриша Рыбченко был недоволен этим и поднимался на зарядку с ворчанием. Но позже, когда наступили холода и за окнами закружились белые метели, вскакивал с постели, не дожидаясь повторной команды. Этому способствовала сама обстановка. К зиме комбинат так и не был достроен: паровое отопление не работало, и даже не везде были застеклены окна. В метельную ночь спавшего у самого окна Дмитрия Климова не однажды заносило снегом. Высокий, длинный, он вскакивал прямо с одеялом на плечах и невольно осыпал снегом своих соседей.
Уголь для печки-времянки носили все по очереди, «воруя» его из неработающей котельной.
Андрей с каменным углем дела никогда не имел, и для него дежурство по комнате долгое время было пыткой: то дрова прогорят раньше, чем загорится уголь, то он так сильно смочит водой уголь, что и дрова никак не разгорятся…
Климов и тут приходил на помощь Андрею. Андрей сразу же сблизился с Дмитрием Климовым, Антоном Дьяченко и Сашко Романюком. Сблизился не потому, что все они жили в одном общежитии и, кроме того, вместе засиживались на бюро комсомольского комитета и на заседаниях профкома, а потому, что у всех у них были похожие биографии.
Романюк и Дьяченко старше Андрея лет на пять, но они так же, как и Андрей, провели детство в небольших селах и не имели возможности своевременно получить образование. Так же, как и Андрей, они любили сельское хозяйство, искренне огорчались, когда в письмах из дому получали сообщения о неполадках в колхозах или о неурожае. Но у каждого из них была своя новая дорога, с которой ни один из них уже не хотел сворачивать.
Побыв некоторое время в рабочей среде, они быстро научились жить общими интересами производства, и им отсюда, из города, казалось, что многие неполадки в колхозах могли бы и должны были быть устранены самими селянами — так называли своих земляков новые товарищи Андрея. У самих же у них, будущих техников, было по горло новых, неизвестных их сородичам забот.
Бывший моряк Сашко Романюк не раз бросал в отчаянии учебники на пол и говорил:
— Брошу все и утеку до дому, ей-бо, утеку. На який бис мэни треба выпаровуваты воду з соли, аж целый день загубив. — Сашко, когда волновался, переходил на родной язык.
Ругал он и химика, и физика, и математика. Но всякое их задание старался выполнить точно. У него только не всегда хватало терпения. Большим крестьянским рукам трудно давались лабораторные занятия, где приходилось иметь дело с тонкими стеклянными колбами, с чуткими аналитическими весами. После каждой неудачи на занятиях Сашко долго лежал на постели молча, положив руки под голову, а перед сном любил рассказывать о своем родном селе, о вишнях, о кавунах, о безбрежных степных просторах.
— Був я, — говорил он, — и на Кавказе и у Крыму. Бачив богато чаривных мист, алэ краще нашого сэла нэма нидэ.
Волнуясь, он рассказывал о том, что весной степь похожа на сплошное зеленое небо, что пахнет она как в пору его детства пахла подгорелая корка хлеба.
— А колы зацветуть вишни-черешни и дивчата писни заспивають, хиба найдешь де край краще нашего сэла! — вздыхая, заканчивал он свой рассказ.
Любовь к земле, к родному селу была самым больным местом студентов нового набора, И Сашко, и Андрей, и большинство других студентов выросли в селах, с детства привыкли смотреть на землю как на что-то близкое и дорогое. Никакие бы заработки не смогли оторвать этих юношей от земли, если бы не святое слово — будущее, которое звало их вперед с такою силой, что они невольно откладывали со дня на день, с одного года на другой даже встречу с родными. Они даже не сознавались перед собой в том, что ради будущего подавляли в себе любовь к земле, к родному дому.
В письмах к родным они были еще крестьянами, но жизнь переделывала их.
Чем больше Андрей учился, тем меньше, как ему казалось, он знал. И в этом не было противоречия. Прежде он не мог замечать недостатков своего образования. Случайные знания, которые он приобрел за двадцать два года жизни, заполнили его мозг так, как заполняет поверхность стекла металлическая пыль. На первый взгляд кажется, что на стекле уже нет свободного места, куда бы могла поместиться еще хотя бы одна пылинка. Но стоит к стеклу поднести магнитный стержень, как вся металлическая пыль соберется вокруг стержня, оставив на стекле совершенно чистые поля.
Лекции в техникуме явились для Андрея теми магнитными стержнями, вокруг которых собирались прежние знания. Пустые же поля, вдруг образовавшиеся в мозгу, пугали его. Ему казалось, что он слишком поздно начал учиться, что сколько бы он ни учился, он все равно не сможет заполнить прорех своего первоначального образования. Вперед ему было идти не так уж трудно, тут к его услугам и учебники и преподаватели техникума. Но оглядываясь назад, он испытывал ощущение человека, который, впрыгнув на ходу в транзитный поезд, наткнулся на кондуктора и сказал ему, что оставил билет в соседнем вагоне. На самом же деле в соседнем вагоне никакого билета у него не было…
