— А так вот и вырубили. Земли-то у нас мало, вот и решили осушить болото, выкорчевать эти дремучие заросли.
И Игнат Иванович рассказал Андрею печальную повесть о судьбе Заказа.
Вскоре после организации колхозов сюда прибыли мелиораторы. Безо всякого согласования с колхозниками, а Заказ принадлежал колхозу, мелиораторы начали рубить столетние дубы и осины. Делали они это, как говорили, для колхоза же. Дремучий лес рос на возвышенности и занимал гектаров пятьдесят земли. В районе решили землю превратить в пахотную. Вырубили лес, прислали корчевальные машины. Сломали три трактора о древние коренья дубов. Затем решили, что овчинка выделки не стоит, и убрались отсюда восвояси.
Так у жителей Тростного не стало ни леса, ни новой пахотной земли. Теперь на месте Заказа еще буйнее разрослись колючие плети никому здесь не нужной ежевики.
Попутно мелиораторы хотели осушить болото Ключи. Болото занимало земли всего гектаров пятнадцать. Прорыли из болота канаву к небольшой реке, впадающей в Оку. Но оказалось, что болото находилось в таком котловане, что, если бы вовремя не засыпали канаву, то в болото бы хлынула вода из Оки.
— Теперь материалы о Заказе и Ключах демонстрируются в Рязани как дело вредителей. Но нам-то от этого не легче, — заключил Игнат Иванович, закуривая новую цигарку.
Наконец дорога вышла к родному селу.
Три с половиной года Андрей не был дома. Широко раскрытыми глазами он вглядывался в родные места и удивлялся малейшему изменению здесь, в лесу или в поле. Ему казалось, что здесь все — и леса и болота — все осталось таким же, каким было до его отъезда в город.
Его не удивляло то, что на полях уже не было видно буйных зарослей чернобыла, по которым прежде издали угадывались межи. Поля стали просторнее. Но на Украине он видел и не такие просторы… А здесь они и не нужны. Здесь человек затоскует без леса, с ума сойдет.
Ну вот и Стырлушко — это уже, собственно говоря, Тростное. Вон на том холмике он ребенком вместе с Петькой Бабкиным и Сашкой Тишакиным откапывал краснобоких хомяков. А там, за большой ольхой, он подстрелил первого селезня…
«Смотрите, — чуть не вскрикнул Андрей, — до сих пор остатки шалаша виднеются!»
«А может быть, кто-нибудь сидел с уткой весной на этом самом месте?..»
«В той вон канаве, что идет по-над плетнем, мы ловили вьюнов. А на той вон опушке Степан отнял у меня землянику…»
Андрей смотрит на деревья, на поля, на почерневший плетень, и ему кажется, что все они стали какими-то равнодушными. У него сердце готово выскочить из груди от радости встречи с ними, а они стоят и словно не замечают его. Ему казалось, что когда он увидит родные места, то и деревья, и болота, и пни закружатся и, как люди, побегут к нему навстречу.
А вот и кузница… Родная до боли хибарка!
Сколько раз здесь в зимние долгие вечера при свете керосиновой лампы они со Степаном еще мальчишками помогали отцу натягивать шины на колеса, нарезать болты и гайки. Сколько раз здесь были сбиты пальцы, еще едва умеющие держать тяжелый молоток! Не раз, не два малиновая корка окалины, шипя, впивалась в тело.
Здесь же Андрей научился заваривать тяжи, обручи на ступки. Счастьем сияли глаза у отца. Опершись на ручку молотка, он мечтал:
— Вот подрастете, построим новую кузницу на два, а то и на три горна, и тогда нам сам черт не брат, заживем не хуже Воробьевых!
Придя домой, Андрей со Степаном пилили дрова, бежали к скотине и посиневшими от холода руками перемешивали сено с соломой, раздавали корм.
И так хотелось побыстрее вырасти, стать сильным, построить новую кузницу, разбогатеть!
…Как это все сейчас далеко от Андрея!
Сизые облака старых ветел вырвались из сумерек, раскрыли Тростное и взглянули в самую душу Андрею. Ему хочется плакать, он еле сдерживает себя.
Телега подъезжает к околице.
Бабка Грушиха, как и три с половиной года назад, до половины — высунулась из окна. «Хтой-то едет?..» Она никого — ни пешего, ни конного — никогда не прозевает.
— Дыть это, никак, Андрюха проехал! — говорит она вслед Андрею.
Но Андрей уже впился взглядом в крыльцо родного дома.
У крыльца столпились гурьбой подростки и смотрят на подъезжающую телегу: «К кому бы так поздно?..»
Андрей вглядывается и вдруг видит свою старую заплатанную рубашку на одном из мальчишек. Да ведь это Юрик!
— Юрик! — кричит Андрей, спрыгивая с телеги.
Тот вихрем бросается навстречу, но его перегоняет выскочившая из подворотни Пальма. И Юрик, и Пальма с визгом бросаются на Андрея. По ступенькам крыльца с грохотом катится пустое ведро: увидев Андрея, Нина убегает в дом. И вот уже на крыльцо высыпали: Вера, Тоня, мать…
Андрею хочется припасть к матери и, как в детстве, расплакаться на ее груди. Но вокруг откуда-то собралось много народу, и Андрей, чуть коснувшись губами щеки матери, проходит в избу.
С огорода пришел отец. Вымыл руки, потом взял Андрея за плечи, потряс, как дерево, и расцеловал. Все его движения, как и прежде, размеренны, неторопливы.
Зажгли лампу: на полу разлито молоко, дрова второпях брошены на коник.
— Ну вот и свиделись, — говорит отец, — рассказывай.
