— Подавай! Беги! Беги! — кричали ребята.
Якуб Фекиач добил мяч только до края ложбины, до того места, где начинался подъем. И это был самый дальний бросок. Ергуш бил в два раза дальше. Рыжик злился, никак не мог поймать мяч.
Ударил Адам Телух-Брюхан, сын лавочника. Мяч угодил прямо в руки команды Рыжика. Бежать вокруг города выпало Ергушу — так, чтоб его не осалили мячом. Он помчался, то пригибаясь, то отскакивая в сторону, петлял, как заяц, — в него не могли попасть.
— Я так не играю! — вскипел Рыжик. — Не будем мы до ночи водить! Ты выбрал лучших! — попрекнул он Якуба Фекиача.
— Переиграть! Выбирай сначала! — кричала вся партия Рыжика.
Теперь вместо Рыжика маткой стал Ергуш. Он выбирал игроков в очередь с Якубом. Бил он далеко, носился птицей, невозможно было его осалить. Стоило ему крикнуть своим: «Беги!» — мальчишки кидались сломя голову — побаивались его, слушались. Даже Фекиач-Щурок, не боявшийся никого, смотрел на него кротко, водил терпеливо, ничего не говорил. Рыжик, игравший вместе с Ергушем, держался почтительно. Мяч он отбивал едва за черту.
По проселочной дороге, за погостом, Палё Стеранка гнал своих коз и овец. С завистью смотрел он на играющих. Помахал шапочкой Ергушу и скрылся за поворотом.
ВТОРОЙ СОВЕТ
Вечерняя тишина опустилась на деревню. Ребята опять собрались у фабрики. Прислонясь к нагретой солнцем стене, говорили о последних событиях. Кто как отбивает мяч, кто проворный, кто как бегает. Дальше всех бьет Ергуш, он и бегает лучше всех. Но неизвестно еще, может, Якуб Фекиач-Щурок сильнее. Он, может, самый сильный.
Якуба Фекиача не было среди них. Не было и Матё Клеща. Подпасок Палё Стеранка высказал такое мнение:
— Сильнее всех, наверное, Ергуш. Якуб Фекиач не такой сильный, зато вспыльчивый, как черт. Как озлится, глаз свой прищурит и давай лупить по чем попало. А Матё Клещ? Тот слаб, как муха. Злой только, как змей. С ним никто порядочный и связываться не хочет.
Йожо Кошалькуля не соглашался с ним. Сплюнув, он сказал:
— Ергуш Лапин только нос задирает. Стоит мне захотеть, и я с ним в два счета управлюсь. И мяч я отбивать могу, как наш отец. Только у меня живот болит. И ночью так болел, что я на руках ходил…
Имро Щепка-Левша сказал:
— Опять врешь! — и ткнул его в грудь согнутыми пальцами.
Йожо Кошалькуля медленно повернулся и побрел прочь. И вскоре снова полетели камни, задребезжали фабричные окна.
— Йожо швыряется! — сказал Имро Щепка. — Ну, погоди же!
Все мальчишки, сколько их было, бросились вдогонку за Йожо Кошалькулей. Прогнали на Верхний конец.
В ЗНОЙНЫЙ ДЕНЬ
Мама наварила каши и послала Ергуша за молоком — в деревню, к крестной. Ергуш взял с собой маленького Рудко.
— Держитесь за руки да поскорее обернитесь, — наказывала мама. — Скажите крестной: я, мол, прошу…
— Знаю я, как разговаривать, — сказал Ергуш. — Не маленький.
Пошли, хлопая босыми ногами по белой пыли. Солнце жарило, пыль была словно раскаленная. На краю деревни, возле корчмы, где жил Адам Телух-Брюхан, держался приятный холодок: исполинские ясени и раскидистые липы отбрасывали тут на дорогу широкую тень. Липы пахли медом, пчелы жужжали в сладкой тени.
У ворот Будачей лежал на мостках Казан, огромный мохнатый пес. Он спал, положив голову на передние лапы, дышал в пыль. Выдул ямку. Он приоткрыл глаза, увидел Ергуша, встал, зевнул, замахал хвостом. Подбежал к Ергушу, взгромоздился передними лапами на плечи ему, лизнул в лицо.
— Отстань, чумовой, — с укоризной сказал ему Ергуш, вытирая лицо; длинные усы Казана были в кислом молоке.
Рудко боялся Казана, не хотел войти во двор. Сказал, подождет на дороге.
Ергуш вошел; крестная была в кухне.
— Нет у нас молока, сынок, — сказала она. — Все вышло.
Ергуш собрался уходить.
— Погоди, — удержала его крестная. — Напейся жинчицы[10].
Она повела с собой Ергуша. Увидела Рудко на мостках и его позвала. Отворила железные двери в амбар. Приятная прохлада, полумрак… — Жинчица в деревянной бадейке пахла кислым, вызывая оскомину.
— Мы еще называем ее «псярка», — сказала крестная. — Жажду хорошо утоляет.
Помешала ее поварешкой — жинчица бродила, пенилась. Крестная зачерпнула два ковшика, подала мальчуганам. Ергуш выпил залпом. Сильно била в нос жинчица, даже слеза прошибла. Рудко пыхтел, медленно управлялся со своим ковшиком, но тоже выпил до дна.
— Отведу мальчишку домой, — сказал Ергуш, — и приду после обеда солому резать.
— Хорошо, сынок. — И крестная проводила ребят со двора.
Зной стал еще удушливее, пыль обжигала подошвы. Липы у корчмы тяжко благоухали, жужжание пчел сделалось глуше.
Мальчики побежали поскорее домой.
— Нет у них молока, — сообщил Ергуш маме.
— Неправда! — проворчал Рудко. — У Казана все усищи в кислом молоке!
ТРУД
Хорошо было у Будачей. Крестная подкладывала солому. Ергуш крутил соломорезку. Упарится Ергуш — крестная велит ему сбегать в амбар, напиться кислой жинчицы. Ергуш пил «псярку», ремень на животе распускал.
