В Нарве Василий забежал в знакомый дом, где жил его старый учитель. Огорчился, не застав его: Марта объяснила, что брат ее уехал с утра в попутном солдатском ботике искать на берегах Нарвы диковинные каменья. Мигом вспомнилось детство, Псковщина и Подмосковье; Василий написал несколько добрых строк для учителя, благодарил его за все и обещался скоро снова приехать. Заехал он к комиссару Рунову, который заведовал почтой в Нарве, отослал брату Никифору в Боредки деньги, что получил в Петербурге. Своих поместий у братьев Татищевых так покуда и не было. Хотели было разделить батюшкино наследство, подали и челобитную в Поместный приказ 10 февраля 1707 года, но мачеха не пожелала уступить ничего, хоть и была бездетна. Растолковали им в приказе, что прок от челобитной может быть лишь тогда, когда мачеха их вторично выйдет замуж.
Из Нарвы — на Москву, из Москвы — в Киев. Снова в полк Автонома Иванова, снова каждодневные ученья. На Украину стягивались лучшие полки: сюда шел с армией шведский король; что ни день маневрируя, кружа по белорусским землям, сбивал с толку русских командиров.
В августе узнал Василий о находке будто бы костей диковинного зверя в устье Десны, где строились редуты. Спросившись в полку, поехал туда с Васильевым. Внимательно разглядел все, что раскопали землекопы, убедился, что не кости это, а корни громадного дерева, собрался уезжать, как вдруг один из землекопов подошел к нему и поклонился. Был он строен и высок, зарос бородою, и все же Татищев узнал его. Узнал и несказанно удивился:
— Иван Емельянов, откуда ты тут?
Иван покосился на Васильева:
— Прослышал, что поручик Татищев Василий приедет, глянул: сразу признал, — с батюшкой схож ты, господин поручик.
— Иван, о тебе же с Азовских походов вестей нет. Жена твоя Марья все спрашивает меня, уже двенадцать лет…
— Жива, значит, Марья… Эх, барин, долго рассказывать…
— Так расскажи коротко. Ведь псковичи-земляки в Боредках тебя давно похоронили. Тебя и Егора Костентинова.
— Егор и вправду помер, а я вот, как видишь, живой покуда. В плену мы были у турок, боле десяти лет. Взяли нас тогда в степи под Азовом обоих при пушке без памяти. Трижды бегали от них, три раза и ловили нас в горах крымских. В четвертый раз казаки выручили, лечили под Черкасском. Земля там богатая, казаки — народ хороший. Думали мы с Егором дома там поставить да своих привезть. Никита Алексеевич, что говорить, добрый человек, а все на волюшке-то лучше. А тут нагрянул беглых людишек ловить да казнить князь Долгоруков. Дон и поднялся. Мы с Егором в войске Кондратия Афанасьевича Булавина были. Погиб атаман, предали его. Нас в цепи, это уже не тот Долгоруков, а братец его. Да поутру на виселицу назначили. Только ночью, луна над степью стояла, пришли к нам царевы солдаты и кто, ты думаешь, с ними? Дядюшка твой, Федор Алексеевич, спасай его бог. Выкликает меня и Егора, выходите, говорит. Вышли мы из анбара, где заперты были, он велел цепи-то с нас сбить, бегите, говорит, мужички. Егор и скажи ему: мы-де рады бы бежать, да товарищей своих не кинем тут, а нас эвон в анбаре-то, почитай, человек тридцать было. Поглядел он, видит, все народ простой, русские мужики, и тех тоже ослобонил. Все и кинулись кто куда, врассыпную. Мы с Егором под Киев лесочками да балками вышли…
— А где Егор?
— Егор помер, три недели уж, как я схоронил его. Болел он, кровь горлом шла.
— Иван, не дело тебе тут оставаться, ведь сыщут. И домой идти тоже нельзя. Батюшки уж нет на свете. Выдадут там тебя. Иди-ка ты, брат, ко мне в роту. А я Автоному Ивановичу объясню, что ты мой мужик, и будешь у нас в полку солдатом-драгуном, как вон Васильев. А побьем шведа, война кончится, домой поедем, Марью и детей увидишь, я тебя сберегу. Васильева не бойся: не выдаст.
Ивана Емельянова взяли в полк без затруднений, в числе пришедших новиков, как дворового человека Василия Татищева. Не раз этой зимой слушал Василий рассказы Ивана Емельянова о булавинском восстании, о том, как увел от преследователей казаков булавинец Игнат Некрасов на Дунай, потом в Турцию, и знамя, сказывают, сберег, не досталось оно Долгорукову[23].
Зима случилась такая лютая для Украины, какой не помнили в этом краю и самые древние старики. «Господь за Россию, — говорили в полках. — Померзнет швед, поделом ворогу».
Василий Татищев много писал писем: в Нарву Орндорфу, в Петербург — Ульяну Синявину, с которым познакомился в бытность свою в городе Петра. Синявин возглавлял специально учрежденную Канцелярию от строений, что строила в Петербурге образцовые дома с выведением главного фасада обязательно на улицу. Писал и брату Никифору, и брату Ивану. Письма ходили подолгу, но отважные русские почтари одолевали расстояния и опасности, и всегда приходил в Киев долгожданный ответ.
