Да, кстати, вы не ослышались. Лагерь хоть и был красный, краснее некуда, но запреты были и там. Татуировки били в художке только особым личностям. В основном высокодолжностным активистам и «блатным», у которых на зоне был свой блат. Да и то, только в том случае, если кольщик были уверен, что его не всучат. У Москвы тоже имелись наколки, сделанные в лагере: на плече паутина с пауком в виде погона, на груди свастика, с надписью над ней «РОКЗИСМ»[291], на одном колене роза ветров[292], на спине «СЖИКЖВР»[293] готическим шрифтом. Некоторые из них ему делал самодельной машинкой Вербовой. Поговаривали, что были и мобильные телефоны, но всего пару штук на весь лагерь, и один из них у Шалая. Но у Шалая он был с разрешения администрации. Однажды я видел, как Шалай шёл по плацу в наушниках и громко говорил с кем-то в микрофон на них. Так я в первый раз увидел мобильную гарнитуру. Самыми свежими на тот момент гаджетами снабжала администрация своего цепного пса.
Вскоре в колонии начались массовые переводы. С пятого отряда, где я жил, заказали со всеми вещами меня, одного бугра и огородников. Я знал, что меня скорее всего переведут в четвёртый отряд, а вот огородники, узнав, что поедут в седьмой, к козлам, приуныли. Это был тот самый отряд, где жил Шалай, а завхозом там был редкостная бл*дина, здоровый азербайджанец Алиев. Я пожелал дагестанцам удачи, помня, как они спасли меня и пошёл с бугром к новому отряду.
На входе в локалку я встретил Матвея. Его тоже переводили в четвёртый. Мы поздоровались.
У барака нас встретил председатель СДП отряда, здоровый крепкий парень, который повёл показывать отряд. Внутри отряд не сильно отличался от пятого, так же находился на втором этаже, и в лагере считался «блатным». Здесь жили председатели колонических секций, для которых закон (в данном случае режим) не писан, немногочисленные мусульмане, включая завхоза молельни, клубники и проплачивающие себе комфортное проживание арестанты. Последних было немного, это были крепкие парни, общались они с активистами или жили сами по себе, на работы их не гоняли, в столовую ходили в конце строя вместе с больными, активистами и завхозом без марша, а спать ложились позже отбоя. Завхозом в отряде был армянин Акопян, который говорил, собирая отряд в КВР: «Делайте в отряде, что хотите, но особо не ох*евайте, чтобы у меня из-за вас не было проблем. ПВР соблюдайте, а лишнего вам крутить никто ничего не будет». Бригадирами были Балабанов, который переехал со мной с пятого отряда — относительно нормальный бугор, никогда особо мужиков не щемил, да и вообще эта должность ему не подходила, он больше ныл, чем требовал; Саня Малой[294] — похожий на деревенского дурачка высокий глуповатый увалень, тоже бывший малолетка, и наркоман по погонялу Укол. Последний пытался как-то напрягать мужиков, но его никто, кроме конченных чуханов, всерьёз не воспринимал. Надо отметить, что я не особо удивился, узнав, что каптёрщиком в отряде является Смирнов, тот самый мой соэтапник, получивший в карантине погоняло Солдат. Ведь я так и знал, что подастся он в актив. Козлиная сущность сразу была в нём видна. Но, видать, до серьёзной должности, он не дотягивал и стал каптёрщиком, а по совместительству, как и в других отрядах, пищёвщиком.
Внутри нашей зоны общего режима была ещё одна зона — воспитательная колония, то есть малолетка. Доступа на нашу зону они не имели, но с окон четвёртого отряда было видно локалку одного из их отрядов. Когда они толпились в локалке, и если у нас было открыто окно, то кто-то из них обязательно старался стрельнуть у нас сигареты. У них тоже была краснота, порой было видно, как активисты кому-нибудь дают нагоняй.
В отряде я продолжал жить волком, ни с кем не семейничая, но всё больше стал общаться с Матвеем, так как в клубе мы вместе проводили много времени. Ещё в отряде оказался панк по воле, саратовский антифашист Тайвань. Он сразу просёк кто я, и мы, как ни странно, начали с ним общаться. Он был наполовину казах, как таковым антифашистом не был, скорее из числа тех субкультурщиков, которые подвергались нападениям со стороны скинхедов и начали давать им отпор. Сидел по 111-ой статье, за то, что пырнул отвёрткой скина.
— Да и скином его назвать, — говорил Тайвань. — Язык не поворачивается, лох какой-то, который много понтовался и допонтовался в итоге.
