С пятого отряда вместе со мной переехал и один из обиженных. Это был странный человек, он ни с кем не разговаривал, только мычал, и вёл себя как психически больной аутист. Свой срок сидел он давно, мог во дворе копаться в мусорке, подбирать бычки, активисты его постоянно били и гоняли убираться, при этом он часто огрызался на них и не слушался. Вечно грязный, немытый, не стиранный, все его избегали, даже другие опущенные. Обиженные в отрядах держались отдельно, жили в отдельном проходняке, и был среди них свой главпетух, который распределял обязанности по уборке и другим делам. Многие из них были опущены по малолетке, кого-то опустили на зоне. В отличии от малолетки, на взросле редко пользовались услугами петухов, и в основном занимались этим неженатые пересидки со сроками по пятнадцать лет. А этот обиженный держался от остальных отдельно. Говорили, что он был сыном какого-то авторитета, сам являлся ярым отрицаловой, его не могли сломать физически и опустили, отбив при этом голову, ещё когда хозяином зоны был Зорин. После этого у него съехала крыша. Так это было или нет, никто точно не знал. Но похоже было на правду.
Клубников бугры особо не любили, считая, что те живут особо вольготно: на работу уходят утром, приходят вечером, незадолго до отбоя. Козлы в клуб не заходили, хотя штаб СДП был в соседнем здании. Это было табу, и Шалай об этом знал, но закрывал на это глаза, из-за того, что в клубе находился кабинет Совета Коллектива Колонии. Конечно, на ежедневные мероприятия, дежурные козлы заходили в клуб, но дальше фойе и зала их не пускали. А если какой-нибудь новенький козёл осмелился заглянуть в клуб вне мероприятий, или во время них заглянул в коридор, ведущий к кабинетам, то в лучшем случае его оттуда гнали отборным матом, а иной раз могли и избить, если подвернётся под руку завхозу клуба, Москве, Лобаню или колоническим активистам. Поэтому от режима клубники особо не страдали, если их кто мог гонять, то только внутри клуба, а своих там особо не гнобили, только если за дело. Поэтому председатель СДП отряда и бугры всячески старались клубникам досадить. Если днём в отряде убирались немногочисленные чуханы, обиженные и мужики, по каким-то причинам не выходившие на работы, то вечером, перед отбоем, на уборку гнали кого-нибудь из клуба. Во время приёма пищи также старались отправлять выносить посуду клубников. Однажды эта участь коснулась и меня.
Во время обеда до меня докопались бугры с посудой. Я ответил отказом. Вечером, после того, как вернулся из клуба в отряд, ко мне подошли бригадиры.
— Сегодня ты на уборке, — сказал переросток Малой.
— Нет, я не буду убираться, — ответил я спокойно.
— Почему это не будешь? — огрызнулся он.
— Есть кому убирать.
— Ты что, воруешь? В шестой отряд захотел? — на повышенных тонах сказал переросток.
— Мы все здесь живем, представляешь, что будет, если все перестанут убираться? — подключился к нему Балабанов своим канючищим голосом.
— Я за всех не говорил и не говорю, — ответил я. — Говорю только за себя. Зачем ты мне говоришь про всех, если ты сам полы не моешь?
— Потому что я активист! — покраснел Балабанов.
— А я клубник, — ответил я. — И я тоже работаю. Убираются пусть те, кто в отряде постоянно находится.
На самом деле я понимал, что в любом другом отряде меня уже забили бы в пол. Понимал, что и здесь такое может случиться, тем более председатель СДП выглядел довольно опасно. Но помня наставления Москвы, за свою честь я не боялся, а физическую боль терпел уже неоднократно. Карантин сломал меня только тем, что там реально грозились обоссать. Да и были в зоне такие зеки, кто отрицал и был за это опущен, так что были это не пустые угрозы. А достоинство и честь у арестанта — самое дорогое, что есть в этих стенах.
Но бить меня не стали. Проводили в каптёрку к завхозу.
— Вот ворует! — сказал переросток. — Полы мыть не хочет!
— А ну выйдите! — сказал Акопян активистам. Те послушались.
— И что ты не убираешься? — спросил он у меня.
— Смотри. Ты прекрасно знаешь, что в отряде есть черти, которые регулярно моют барак, — ответил я. — Ты знаешь, что здесь есть так же и петухи. Недостатка в рабочей силе нет. Почему я должен приходить в отряд и идти драить полы только потому, что это захотел бугор? Ты же вроде справедливый парень, не зря молва такая ходит, и не просто так тебя многие красные не любят. Так что ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.
— Я понял тебя, — сказал завхоз. — Но смотри, не ох*евай. Дежурство когда по графику будет, дежурь, и режим не шатай, не подставляй меня и отряд.
— Да без проблем, я живу себе и живу, никого не трогаю.
— Хорошо. Выйдешь, крикни мне бугра. Любого, — сказал Акопян, и я так и сделал.
