Выведя Ноно на выявление, Роман провёл его на сцену. Все работники клуба, включая меня, из любопытства скопились в зале, где царил полумрак, чтобы посмотреть на диковинку. На Серже была одета тёмная казённая роба, занавес на сцене тоже был тёмный, а сам камерунец был чёрнющий, как уголь. Выйдя на сцену, он попросту слился с царившим вокруг полумраком, лишь одни глаза блестели, да зубы. Выглядело это так комично, что многие из нас начали посмеиваться. Серж понял, что смеются над ним, и, окинув себя и фон сзади взглядом, осознал причину. После чего промолвил свои первые слова на русском языке, улыбаясь белоснежными зубами.
— Е*ать мой х*й! — сказал он, с характерным африканским акцентом, не переставая улыбаться.
Мы покатились в ещё больший хохот.
Вскоре Роман перетянул Сержа к нам в четвёртый отряд, и начал плотно заниматься его творческой самодеятельностью. В основном Ноно разучивал песни всяких зарубежных негритянских рэп-исполнителей, типа фифти-цента[300], и выступал с данным репертуаром на концертах клуба. «Читал» он так себе, но саратовской публике и этого достаточно, и зеки и администрация были в восторге. Активисты Ноно тоже не трогали, даже на карантине, так как он был иностранцем и мог разразиться международный скандал. В четвёртом отряде Ноно быстро сдружился с Романом, начал с ним семейничать, да и другие относились к нему как к редкой зверюшке, и с ним здоровались даже самые отъявленные негодяи. В том числе и Шалай при встрече улыбался Сержу и жал ему руку.
— Шалай, мой друг! — радостно говорил Ноно.
Когда Ноно перевели в отряд, завхоз решил его разыграть и подселил ко мне в проходняк, на соседнюю шконку. В тот же день, я, вернувшись с работы и умывшись на ночь в умывальнике, отправился по пояс голый к своей шконке, где Ноно как раз раскладывал вещи в нашу тумбочку. Серж увидев наколки у меня на груди, отшатнулся.
— Ааа, скинхэд! — со смешным акцентом и выпученными глазами воскликнул он.
Стоящие вокруг зеки заугарали. Но с Ноно у меня конфликтов не было. Он был иностранцем, в России был туристом, нашим соотечественникам ничего плохого не делал. По Родине очень скучал и ждал освобождения, чтобы вернуться в Африку. За что мне было питать к нему какую-то неприязнь? Напротив, я иногда подтягивал своё знание английского языка, общаясь с ним в клубе по-английски. Русский он знал очень плохо, понимал в основном русский матерный и феню.
От многочисленного внимания и всевозможных поблажек, Серж расслабился. Он мог дерзануть отрядным активистам, в столовую шёл в конце строя, часто даже не в ногу, иногда носил робу нараспашку, руки засунув в карманы, а феску поворачивал вбок, видимо, ощущая себя крутым афроамериканским гангстером. Стали у него случаться конфликты и с другими клубниками: до перевода Тайваня на КДС Ноно умудрился закуситься даже с ним.
Как-то в клубе Серж заметил, что Тайвань убрал в карман конфету. Камерунец решил пошутить и подкравшись сзади, вытащил её из кармана, быстро размотал фантик и съел. Тайвань просто офигел от такой наглости и начал объяснять Сержу, что так не делают, так поступают только крысы, а крыса хуже педераста. На саму конфету ему было плевать, но от поступка африканца он был шокирован. А Серж всё подшучивал, не понимая всю серьёзность разговора, и даже согласился в том, что он и крыса, и педераст. Но потом до него дошло, что Тайвань не шутит, и Серж посерьёзнел. А вечером, в отряде, Серж подкараулил Тайваня у туалета и напал сзади. Но быстро подоспели другие арестанты и разняли их.
Да и в общем, многие стали замечать, что Серж попросту говоря ох*ел. Принял доброту за слабость, как говорится.
А в то время, как я уже говорил, из-за попытки побега, к нам часто приезжали проверки. И ожидалась одна из таких крупных московских проверок, о которой заранее предупредили всех завхозов и сотрудников. А завхозы, соответственно, предупредили нас.
— Никаких перешитых роб, пуговицы доверху застёгнуты, ходим строем, как полагается. Все без исключения, Ноно, особенно тебя это касается! — говорил Акопян, собрав отряд в КВР. — Не подводите меня, вы и так знаете, как у нас в отряде хорошо живётся, по сравнению с тем же первым или седьмым.
И вот настал день проверки. Мы шли в столовую, даже самые «блатные» и активисты, обычно идущие в конце строя, шли маршем. Перед столовой стояли все высшие чины колонии из рядов администрации, а рядом с ними шишки из Москвы. Ну и конечно же, Шалай с парой козлов поздоровее.
— Ноно, встань в строй, быстро! — прошипел кто-то сзади.
Оказывается Серж, проигнорировав предупреждения Акопяна, выбился из строя, и шёл сзади с больными в развалочку. Верхняя пуговица растёгнута, феска набекрень. Когда наш отряд проходил мимо сотрудников, ему сделали замечание, на которое он ответил что-то невнятное, засунув руки в карманы. Старший режимник побагровел от такой наглости и бросил злобный взгляд на Шалая.
Шалай долго думать не стал.
