Изнутри Столыпин похож на плацкартный вагон. Напротив входа был туалет, и при заходе нужно повернуть налево в узкий коридор. Слева — зарешеченные окна, справа — локальные двери в отсеки для перевозки заключенных. Отсеков не более десяти, около восьми штук. Внутри отсеков по обе стороны стен располагались нары в три яруса. На втором ярусе можно было откинуть полку, добавив третье спальное место посередине. Всего получалось семь нар. Но забивали отсеки битком, поэтому на каждой полке могло сидеть и по несколько человек. В дорогу дали сухпаёк, аналогичный судовому: быстрозаваримые каши, порции которых хватит на пару ложек. Кипяток в Столыпине давали раз в три часа, в туалет выводили раз в несколько часов. Я сразу занял третий ярус, мне с моим ростом там было удобнее всего, да и через приоткрытую щель окна немного видно волю.
Вскоре наш отсек заполнился, и мы стали ждать отправления. Несмотря на то, что забрали на этап утром, прицепили вагон к поезду только вечером, когда стемнело. Поезд тронулся и пейзаж вокзала за окном сменился полями и деревушками. В такие моменты очень хотелось оказаться по ту сторону решётки и сердце рвалось на свободу. Обычной электричкой до Можайска ехать два часа. Мы добирались часа четыре. Время от времени вагон отцепляли, мы стояли на каких-то полустанках, затем прицепляли к другому поезду.
В отсеке один из малолеток, уже ранее бывший на Можайке[221], рассказывал, что по приезду в город жёстко встречают маски-шоу. Гораздо жёстче, чем нас провожали из Москвы. При выходе из Столыпина нужно сразу садиться на корточки и смотреть в пол. Если поднимешь голову, то есть риск получить прикладом или ногой в лицо. Происходило это ещё по той причине, что в Можайске к автозеку можно пройти только через платформу обычной пассажирской станции.
Вскоре после того, как столыпинский вагон остановился в Можайске, началась выгрузка. Конвой нас сразу предупредил: при выходе на платформу необходимо положить сумку на землю, сесть на корточки, свободную руку убрать за голову и не поднимать лицо.
Открылась дверь, послышался собачий лай. Когда дошла очередь и до меня, я, выпрыгнув из Столыпина, сразу сел на корточки и опустил глаза, мельком заметив, что вокруг стоят маски-шоу с огнестрельным оружием в руках.
— Еб*ла в землю уткнули! — громогласным голосом возвещал один из них. — Вставать только по команде!
Команде последовали все, даже Гия, и на этой платформе никого не били. Каждому из нас одели наручники на руку с сумкой, присоединив второй конец к длинной проволоке.
— Медленно встаём! — раздался тот же громкий бас. — Свободную руку держим за головой, взгляд в пол. Следуем по команде.
Поднявшись, мы выстроились в шеренгу вдоль проволоки и пошли к мосту, ведущему на другую сторону платформы. Исподлобья я смотрел по сторонам, не вертя головой. Людей на платформе почти не было, было ближе к ночи. Перейдя мост, мы вышли на другую платформу, около которой стоял автозек.
По одному с нас снимали наручники и сажали в транспорт. Когда все уселись, мы тронулись. Я думал, что сразу повезут в можайскую колонию для несовершеннолетних. В то время, говорили, она была красной. Положение там менялось время от времени, но зона была показательной, и чаще всего там балом правили сотрудники и актив. Главным активистом, так называемым рогом зоны, был грузин по погонялу Биджо. «Биджо» по-грузински означает «парень», «пацан». Грузины любили в своём лексиконе, обращаясь к кому-то употреблять это слово, так же как армяне слово «ара» с аналогичным значением. Про Биджо говорили, что он очень хитёр. Сам физическими данными не выделялся, официально в активе не состоял, руки ни на кого лично не поднимал, но рулил всем активом на зоне и ломали людей с его подачи. Гия грозился пырнуть его по приезду на лагерь. Для него это был особый враг, так как Биджо тоже был с Грузии.
Наконец мы приехали. Выйдя с автозека, я лицезрел обычный тюремный двор. Привезли нас на централ.
В Можайске два централа: СИЗО-4 и СИЗО-10, четвёрка и десятка соответственно. На десятке помимо взрослых сидели и малолетки. Привезли нас как раз туда. Как и на других тюрьмах, перед распределением по камерам нас обыскали и завели на сборку. В отличии от Москвы на местных сборках были шконки. Бахарик, зайдя на сборку, первым делом пошёл на дальняк и присел там на корточки. Туалет на сборке не был занавешен, и нам пришлось наблюдать его корчащуюся рожу.
— Ты что, посрать присел? — вопросил я. — До хаты потерпеть не мог?!
— Да подожди ты, — прошипел он так, чтобы остальная хата, не слышала. — Отвлеки всех!
Не задавая лишних вопросов, я встал так, чтобы со стороны хаты его не было видно, понимая, что, видимо, есть какая-то мутка[222], не стесняется же он, в конце концов. Гия, который зашёл на сборку одновременно со мной и слышал наш разговор, быстро сообразил и прикрыл детдомовца с другой стороны, сымитировав разговор со мной. Через минуту усердия и кряхтенья, Бахарик подозвал нас и с ухмылкой продемонстрировал заплавленный[223] мобильный телефон.
