— Ёшки-матрёшки, на торпедке что ли вёз? — тихо прошептал я.
— Ага! — довольно улыбался он.
Торпедкой или, как еще говорили на малолетке, воровским карманом называли мужской задний проход. Некоторые индивиды, как тот же Бахарик, проносили там запрет и это не считалось постыдным и никак не понижало его в тюремном статусе. Поэтому малявы передаваемые из тюрьмы в тюрьму (обычно через этапников или судовых) скручивали по-особенному, трубочкой и назывались они тоже торпедками. Торпедки обычно предназначались тем, у кого нет мобильной связи либо опасаясь прослушки. Чаще всего их передавали на другой централ подельникам или женщинам-зечкам, с которыми знакомились во время поездки на суд. В Москве женщины сидели в отдельной тюрьме, из подследственных мужчин там были только бывшие сотрудники, с которыми по понятным причинам связь не держали.
— В хату одну если попадём, дашь шумануть[224] на волю! — сказал я, пока Бахарик распаковывал от целлофана мобилу.
— Конечно, братан, без базара! — он спрятал телефон, и мы вернулись к остальным.
Озвучивать про балалайку[225] всей сборке, а уж тем более пользоваться ей было рискованно. Никогда не знаешь, кто с тобой едет. Из тех, кто был с нами, я знал хорошо только Бахарика, а в Гии сомнений не было, репутация летела впереди него. В хату поднимут, там и разберемся.
Расположившись без матрасов по шконарям, мы стали заниматься тем, чем занимаются зеки большую часть своего срока — общаться.
Гия рассказал, что раньше жил в Грузии, в небольшом городе под Зугдиди, и его по подозрению в краже задержали местные мусора. Криминалом он действительно промышлял, шёл по воровской жизни, но в тот раз на него захотели повесить висяки[226]. Его завели в подвал местного отделения и начали пытать. Применяли всевозможные способы пыток: и подвешивали ласточкой, и делали слоника, надевая противогаз и перекрывая кислород, и просто избивали. Когда терял сознание, обливали холодной водой, приводя в чувства. Пытки продолжались весь день, оставили его в покое только на ночь, пообещав, что с утра им займутся вновь. После рассвета завели в кабинет, и оставили там одного на несколько минут, отлучившись по каким-то делам. Гия понял, что ждать нельзя и сиганул в окно со второго этажа. Бежал он со всех ног, из-за всех оставшихся сил, понимая, что, если его поймают, житья ему больше не будет. Город был небольшой, все друг друга знали, и оставаться там было нельзя. Решил Гия уехать в Россию, где был задержан уже за карманную кражу. Суд приговорил его к одному году лишения свободы.
За разговорами время летело быстро, но в хату нас так и не поднимали. Со сборки обычно поднимают через несколько часов, иногда могли продержать и больше, но уже стояла ночь и, по-видимому, спать предстояло здесь. Положив баулы под голову и накрывшись куртками, мы легли спать.
С утра принесли баланду, и мы, голодные, сели за трапезу. После завтрака начали распределять по камерам. Со сборки выводили по несколько человек: Бахарика и Гию увели вместе. Досадно, ведь у Бахарика был телефон. Судя по всему, и сейчас заведут на малолетку, а мобильники там большая редкость.
Наконец, вызвали и меня. Далеко идти не пришлось, отвели в другое крыло корпуса, где располагались транзитные камеры. Открыв дверь самой крайней из них, меня запустили внутрь.
Камера была очень маленькая, всего четыре спальных места. Слева от входа располагался дальняк со слоником. На против входа было единственное окно. Справа от окна, в углу и так небольшой камеры, вдоль стен буквой «Г» стояло две двуярусных шконки. Почти в упор к ним стоял дубок. Козла на дубке были только с одной стороны, а с другой за столом можно было сидеть, не вставая с первого яруса танка. В хате было двое человек: один — малолетка с виду, со взъёрошенными волосами и давно не стриженный, а второй — взросляк, у которого обе кисти руки были в наколках, на всех пальцах были выколоты перстни. На вид ему было года двадцать четыре.
Мы познакомились. У взъерошенного погоняло было Дельфин, а у взросляка — Змей. Дельфин мне был знаком по малолетке пятого централа, когда-то он смотрел за котлом. Я его раньше никогда не видел, но мы как-то общались через стенку прогулочного дворика и через трубу раковины, когда были соседями. Дельфину было семнадцать лет, он поймал законку и ждал этапа на Можайку. Змей же действительно был взросляком — ему было девятнадцать лет, сидел он второй раз и по первой ходке был и на малолетке, и на взросле. По закону он вообще не должен был с Дельфином сидеть в одной камере. Сейчас Змей находился под следствием за разбой.
