Окошко спальни выходило в нишу, и Мартин без особенного труда вылез наружу; здесь он мог даже стоять. Дальше пошло труднее. Спускаясь, он должен был упираться ногами в стену, чтобы руки не прижимало к стене, и поэтому спускаться он вынужден был только на руках.
Всё шло благополучно, как вдруг он угодил ногой в окно столовой. Раздался звон разбитого стекла. Сердце Мартина оборвалось, а руки его чуть не выпустили простыню. Он замер. Сперва не было слышно ни звука, потом заскрипела входная дверь, и кто-то вышел на крыльцо. Мартин затаил дыхание. Повернуть голову и посмотреть на крыльцо у него не хватало смелости. Ему почудилось, что под ним захрустел снег. Мартин прислушался, но хруст не повторился. Дверь снова отворилась и затворилась – кажется, тот, кто выходил, вернулся в дом, не заметив его.
Вскоре Мартин добрался до конца своего сооружения и, повисев мгновение в нерешительности, разжал руки. В следующее мгновение он оказался в чьих-то объятиях. При слабом свете, падавшем из окна приказчичьей комнатки, он увидел над собой отвратительно ухмыляющееся лицо старшего приказчика. Рядом стоял дедушка. Его лицо было искажено злобой.
Мартина потащили наверх. Он делал отчаянные попытки вырваться из рук приказчика, дёргался и лягался. Ни дедушка, ни приказчик не произносили ни слова. Мартин начал кричать:
– Не хочу! Пустите!
Дедушка велел заткнуть ему рот. Пока приказчик запихивал Мартину в рот тряпку, Мартин успел укусить его за палец. Приказчик не ударил его только потому, что не знал, как на это посмотрит хозяин.
Дедушка взял внука из рук приказчика, и внук незамедлительно почувствовал разницу: приказчик по силе далеко уступал старику, хватка у дедушки была железная. Он попросил приказчика принести в спальню розги и сказал:
– Это бунт. А бунт следует подавлять.
Хотя Мартин перестал сопротивляться, дед отнёс его наверх на руках и отпирал дверь спальни одной рукой, держа другой Мартина.
Из двери пахнуло холодным ветром. Дед бросил Мартина на кровать и, втянув в комнату связку простыней, затворил окошко.
Вскоре пришёл приказчик с пучком розог. Мартин вспомнил, как он боялся их когда-то. Но это было так давно!.. Что значили розги в сравнении со всем происходящим?
Георг Фекингузен был добропорядочный бюргер и никогда ничего не делал спустя рукава. После этого вечера Мартин не мог лежать на спине и сидеть гораздо дольше, чем Николка в тот раз, когда отец выпорол его за нападение на немецких мальчишек.
Однако рассудительный городской старейшина и расчётливый купец ошибался, полагая, что победил своего внука. Страх Мартина перед дедушкой сменился ненавистью к нему. Вообще с этого вечера страх уже никогда не имел прежней власти над душой Мартина.
Когда русских повели в ратушу, Николка мысленно поклялся, что не скажет ни слова, пусть его хоть разрежут на куски. Ведь если он не выдержит и признается, их с Мартином обязательно повесят! Мало того, могут повесить всю его семью – и отца, и мать, и даже Саввушку! Он слыхал, что немцы нередко так делают. В ратуше Николка продолжал твердить про себя: «Смотри не проговорись!» Он понял, что пытать здесь не будут, но опасался, как бы его не подловили каким-нибудь коварным вопросом, и приготовился отвечать как можно короче: «Нет», «Не знаю», «Не слыхал». Так оно вернее.
Помещение было огромное, Николке прежде не доводилось бывать в таком. Высокий потолок из тёмного дерева поддерживали толстые столбы; на вершине каждого столба были вырезаны мужчины и женщины во весь рост – как видно, латинские святые. На некоторых мужчинах были островерхие шапки, напоминавшие кокошники.
Под потолком висело много светильников, наподобие паникадил, только сделанных из оленьих рогов. На каждом роге было по нескольку подсвечников, в них горели толстые сальные свечи – замёрзшие окна пропускали слишком мало света.
В одном конце этой необъятной комнаты на возвышении высотой в две ступеньки стоял длинный тёмный стол. За столом сидели шестеро городских судей в чёрных шёлковых мантиях и чёрных шапочках. Судьи были мужчины в преклонных годах, но с бородой не было ни одного – все бритые. У того, который казался старше других, блестела на груди золотая цепь.
Позади судейского стола было возвышение, на котором стояло позолоченное кресло, обитое малиновым бархатом. В нём, как на троне, восседал тучный человек в шёлковой фиолетовой сутане и четырёхугольной шапочке, тоже из фиолетового шёлка; над ним искрился золотыми и серебряными нитями парчовый балдахин.
Сидевший в кресле и был сам епископ Дерптский. Николка со страхом и любопытством рассматривал обладателя сокровищ, частичку которых они с Мартином хотели выпросить у Домской Девы на покупку корабля. Особенно привлёк Николкино внимание нос – он был ало-сизого цвета и напоминал огромную переспелую сливу, кожица которой, того и гляди, лопнет.
