Мартину до смерти захотелось свободы. Дедушка любит говорить, что свобода – это мешок, набитый золотом. Однако у Мартина о ней своё представление. Свобода – это ветер, облака, птицы… и дорожная пыль. И пойти в Русский конец к Николке – тоже свобода. Конечно, чем дольше он не возвращается домой, тем сильнее его мучает страх розги, но свобода от этого кажется только слаще!
Поглядев ещё раз в окно, Мартин закрыл книгу, подошёл к двери и прислушался, не поднимается ли кто-нибудь по лестнице. Скрипучие деревянные ступени молчали. Мартин подошёл к огромному тёмному буфету. Ему показалось, что где-то наверху хлопнула дверь. Он затаил дыхание, но не услышал ничего, кроме стука собственного сердца.
Отворив дверцу буфета, Мартин торопливо сунул за пазуху несколько кусков сахару и тихонько прикрыл дверцу. По лестнице он спустился своим способом, так, что скрипучая старая лестница ни разу не скрипнула. Способ состоял в том, чтобы, держась за перила, идти не по ступеням, а по боковой плахе, в которую они врезаны. Ни в прихожей, ни на крыльце он никого не встретил.
Дедушкин дом стоял на углу двух улиц, Ивановской и Лавочной, неподалёку от подножия холма, на котором возвышался замок Дерптского епископа, властителя здешнего края. Замок был окутан зловещей тайной. Говорили, что за два с лишним века его существования в нём было замучено бесчисленное множество людей. Мартин не мог смотреть без робости на эти угрюмые стены и башни.
Сейчас ему, правда, замок виден не был. Он шагал по тесной Ивановской улице, с которой можно было увидеть только небо, если задрать голову. Вдоль улицы вплотную друг к другу стояли каменные амбары, мастерские и дома с узкими фасадами и высокими фронтонами. Окна в домах шли в два яруса, если не считать маленьких окошек, украшавших фронтоны.
Солнце освещало только верхние окна. Внизу царил душный сумрак. Пахло перекисшей капустой, тухлой рыбой и гнилыми яблоками – горожане выплёскивали помои из окон прямо на улицу. Кое-где в воздухе плавала особенно тошнотворная сладковатая вонь выгребных ям. Среди гниющих отбросов копошились дети городской бедноты. Иногда попадались высокие тощие свиньи, которые бродили где хотели. Мартин слышал, что свиньи в городе нередко пожирают детей.
Он миновал ратушу, которая стояла на площади, застроенной длинными каменными зданиями – торговыми рядами. Это место называлось Большой рынок. Здесь два раза в год, весной и зимой, бывала ярмарка. Каждая ярмарка длилась три недели, и в это время здесь можно было увидеть и местных купцов, и псковичей с новгородцами, и купцов из Нарвы, Ревеля [3], Риги и из более дальних городов – Гданьска, Ростока, Любека и бог знает откуда.
Пройдя ещё немного, Мартин оказался на перекрёстке, с которого был хорошо виден Домский собор. Стоял он на большом холме, и холм этот назывался Домской горой. Собор был огромен и великолепен; два его высоких стройных шпиля были словно из кружева. А издалека эти шпили казались иглами, вонзёнными в небо. В городе Юрьеве не было ничего выше их.
Собор, как и замок, всегда приковывал внимание Мартина – о соборе тоже ходили зловещие и загадочные слухи.
По мере того как Мартин уходил всё дальше от дедушкиного дома, его всё сильнее охватывало чувство свободы. Его так и подмывало запеть или побежать вприпрыжку.
Наконец он увидел маленькую церковь – куда меньше Домского собора! – белую, с куполом, покрытым деревянной чешуёй. Это был православный Никольский храм, отсюда начинался Русский конец.
Босоногая женщина в заношенном сарафане доставала воду из колодца. Колодезный журавль скрипел, будто настоящий живой журавль на болоте. Возле колодца голые ребятишки вымазывались грязью и осыпали самих себя и друг друга горячей белой пылью.
А вот и изба Платоновых с двумя крохотными окошками на улицу, с бревенчатым забором и калиткой. За забором, в глубине, виднеется хлев с множеством голубей на крыше – там, на чердаке хлева, Николкина голубятня.
Николки дома не оказалось, и Мартин помчался к Омо́вже [4].
Николка сидел в лодке с удочкой у противоположного берега. Не клевало, словно и рыбу разморило от сегодняшней духоты. Николке надоело смотреть на неподвижный поплавок, и от скуки он озирался по сторонам.
Отсюда был виден весь Юрьев. За прибрежным лугом, на котором паслась скотина горожан, тянулась светло-серая городская стена с толстыми башнями. В каждой из башен зияли ворота. Из-за стены выглядывали черепичные крыши и церковные шпили, а за ними возвышались два зелёных холма. На одном стоял епископов замок, на другом – Домский собор.
У подножия городской стены виднелись кузницы, литейные и гончарные мастерские. Там же, возле Русских ворот, была кузница Николкиного отца. В самом городе не разрешалось заниматься никакими ремёслами, связанными с огнём, из-за опасности пожаров.
