Утро следующего дня было теплым и солнечным. В синем бездонном небе ни одного облачка. Совпало оно и с выходным днем. Так что по пути в Хорошки мы то и дело обгоняли празднично одетых людей, и все они шли и ехали в том же направлении, что и мы. Кто-то из райкомовских работников, ехавших вместе с нами, пошутил по этому поводу: «Сегодня все дороги ведут в Хорошки».
Кладбище за деревней. Зеленые ветви берез, не шелохнувшись, свисают почти до самой земли. И среди этой скорбной зелени высоко взметнулся памятник на братской могиле. Очертания памятника только угадываются — он пока закрыт белым покрывалом.
Мы сошли с автобуса и идем к братской могиле. Люди расступаются, дают нам дорогу. Они уже знают, что приехали родные и близкие погибших.
Знал я, что человеческой скорби всегда претит праздное любопытство, и поэтому меня смущало, что так много собралось людей у братской могилы. Что их привело сюда? Неужели только желание посмотреть на приехавших издалека родных и близких погибших здесь воинов?
Я взглянул на лица людей, молча уступавших нам дорогу, и все тревоги рассеялись. Меня обрадовала их теплота, сердечность и та скромная, даже немного застенчивая приветливость, с которой мои земляки встречали приезжих гостей.
Разные бывают встречи — шумные, назойливые, нарочитые, от которых на целую версту несет стремлением провести очередное оргмероприятие, и вот такие светлые, простые и сердечные, удивительно созвучные общему настроению.
Меня могут упрекнуть в излишнем пристрастии, но так уж получилось, что в результате стечения обстоятельств такие встречи я пока имел возможность видеть лишь у нас в Белоруссии. Как и во многих других районах нашей страны, здесь война прокатилась дважды — туда и обратно.
Не в этом ли причина того глубокого понимания человеческого горя и той постоянной готовности и умения просто и скромно помогать людям, когда им бывает трудно? Я где-то читал, что глубже и добрее смотрят на жизнь те глаза, которые видели много горя.
Не стало ли это умение и готовность откликаться на чужую беду своеобразной чертой национального характера народа, которую так хорошо подметили солдаты отступавших и наступавших здесь войск. Они называли жителей этого края тепло и сердечно, с присущей солдатам доброй улыбкой: братцы белорусы.
И вот сейчас они стоят по обе стороны образовавшегося в толпе прохода. Вот еще не совсем старая женщина, повязавшая голову темным платком. Она стоит задумавшись, но ее глаза смотрят приветливо и ласково. В них чувствуется какая-то грусть и тревога — может быть, женщине вспомнилась вот такая же братская могила под Москвой или Сталинградом, где похоронен муж ее. А могилы сына своего она и до сих пор не знает — мальчишкой шестнадцати лет ушел в партизаны и погиб где-то в Усакинских лесах со своим отрядом в февральскую блокировку 1943 года…
Я пытаюсь представить себе, о чем думают вот эти еще крепкие старики, стоящие чуть поодаль. На своем веку повидали они немало — воевали еще в ту германскую где-нибудь под Перемышлем, а после революции у Семена Михайловича в Первой Конной. В полной мере хлебнули горестей и этой войны, кто на фронте, кто в партизанах.
Вернувшись домой, а их было мало, кому довелось вернуться с войны, стали строиться заново на недавних пожарищах, работали в колхозе, стараясь как-то наладить трудную послевоенную жизнь.
А время не ждало. Вот еще двадцать лет отмерено жизнью, поседели за эти годы, но не согнулись упрямые старики, перед которыми, казалось, и горе и годы бессильны.
Открытие памятника на братской могиле в деревне Хорошки, Чаусского района, Могилевской области.
Кто знает, о чем думают сейчас эти люди, немало повидавшие на своем веку, что стоят молча вдоль длинного прохода, образовавшегося в толпе, заполнившей все пространство от деревни до братской могилы.
И только на смышленых мордашках деревенских мальчишек, в их широко раскрытых глазах можно было заметить детское, ничем не затуманенное любопытство. Мне почему-то захотелось назвать его голубоглазым…
Вот мы и у братской могилы. Она красиво убрана, у подножия памятника множество цветов. Сейчас начнется митинг, будет торжественное открытие памятника. Немного шумно, суетятся многочисленные репортеры, кинооператоры, любопытные мальчишки. И во всем этом людском водовороте оттесненные в сторону и как бы ко всему безучастные стоят родственники погибших — их жены, матери, сыновья. Подумалось: к чему сейчас им этот митинг с речами и даже воинским салютом (возле могилы уже выстроился взвод автоматчиков)? Им бы сейчас, матерям и солдатским вдовам, остаться у могилы одним и молча, а то и во весь голос, как это ведется издавна, выплакать свое закаменевшее, давнее горе, свою боль и тоску.
И все же митинг даже для них, казалось безучастных ко всему, был нужен. Нужны были и эти немного официальные слова Василия Ивановича Гнедько, открывшего митинг, и воспоминания офицеров запаса Струментова и Сапрыкина — боевых товарищей погибших, и это взволнованное выступление Нины Леоновны Снежковой, секретаря обкома партии.
