"...В дворцовой зале висели два фонаря, подарок незадолго перед тем обезглавленного Людовика XVI...
Фонари были высокой работы: стенки были таковы, что смягчали свет.
Но Павел Петрович избегал зажигать их...
Итак, в саду был Бренна, по стенам Камерон, а над головой в подпотолочной пустоте качался фонарь Людовика XVI...
А над головой качался французский висельник, фонарь.
И наступал страх".
Фонарь, Людовик, судьба Людовика, Павел, боящийся такой же судьбы...
В "Подпоручике Киже", как и в "Носе", как и в "Гулливере", правдоподобие деталей используется для Завоевания читательского доверия, которое нужно, чтобы убедить читателя в том, что он может с тем же доверием относиться и к фантастическим вещам. Особенностью манеры Тынянова является то, что он создает диспропорции значений, нарушает привычную иерархию представлений о важности вещей, участвующих в повествовании.
У писателя своя табель о рангах, каждый раз иная и всегда зависящая от обстоятельств, в которых совершается действие.
Все это, по-видимому, происходит от гоголевского способа соединять в одной фразе огурцы с ревизором. "Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек... Приготовь поскорее комнату для важного гостя..."
Совмещение в одном интонационно выравненном отрезке речи огурцов с человеком делает одинаковыми по значению и огурцы и человека. Прием выравнивает в линию все события, явления и предметы, не различая их величин. Тогда важное становится равным неважному.
Все происходящее и существующее на свете делается одинаковым. И тогда Хлестаков оказывается равным прибывшему по высочайшему повелению из Петербурга чиновнику.
Все едино - огурцы и ревизоры, подпоручики и описки, все твердо и все сомнительно, все учтено, все рассыпается, разваливается, все есть, ничего нет...
Тынянов не открывал поэтику отсутствующего героя. Это было сделано за несколько веков до него и не забыто.
А за двадцать три года до рассказа "Подпоручик Киже" Анатоль Франс написал рассказ "Пютуа", в котором уже было едва ли не все, что впоследствии появится в рассказе Тынянова.
Анатоль Франс рассказывает о садовнике из Сент-Омера, которого все добивались, потому что он хорошо работал и недорого брал. Несмотря на это, все были предубеждены против него, уверяя, что он лентяй, пьяница и вор.
Дела его шли плохо; он бросил торговлю и взялся за поденную работу.
"У него был остроконечный череп... низкий лоб, разноцветные глаза, бегающие по сторонам, морщинки у глаз, выдающиеся, красные, лоснящиеся скулы..."
Он соблазнил кухарку, украл с огорода три дыни и из буфета три ложки.
Госпожа Корнуйе "расспрашивала всех... не знают ли они Пютуа. И только двое-трое ответили, что никогда о нем не слыхали; остальным казалось, что они его знают. "Я слышала эту фамилию, - сказала кухарка, - но не могу припомнить, какое у него лицо". "Пютуа! Да я его прекрасно знаю, - сказал железнодорожный сторож, почесывая затылок. - Затрудняюсь только сказать вам, кто это". Самые точные сведения исходили от нотариуса, господина Блеза, который заявил, что Пютуа колол у него во дворе дрова с девятнадцатого по двадцать третье октября, в год появления кометы".
Кто были эти двое-трое, никогда не слыхавшие о существовании Пютуа? Может быть, дети, которые имеют право не видеть новое платье короля?
"Садовника не было. Садовник не существовал. Моя мать сказала: "Я жду садовника". И тотчас же появился садовник и стал действовать".
"Пютуа получил имя. Отныне он существовал... С этого мгновения определились и черты характера Пютуа".
"...Пютуа возник из лжи нашей матери, как Калибан - из лжи поэта".
Все это - существование несуществующего человека или иначе и точнее: роль несуществующего в жизни людей - близко тыняновскому рассказу главным сюжетным ходом и одной из главных задач.
Почему же рассказ замечательного писателя Тынянова стал явлением, выходящим за пределы только литературы, а рассказ замечательного писателя Франса не стал?
Потому что в рассказе Франса не было значительной концепции? Но значительная концепция была. При этом она лежала не вне рассказа, а была в нем, и герои лишь переводили сложную концепцию художественного произведения на более доступный язык философии и социологии.
Вот что они говорили о концепции произведения:
"Пютуа был... Присмотритесь... и вы убедитесь, что бытие никак не предполагает субстанции и означает только связь между атрибутом и субъектом, выражает лишь отношение".
"Пютуа не существовал!.. Чтобы утверждать, что Пютуа не существовал, достаточно ли ты изучила условия и формы бытия других существ?"
