Все вокруг говорили по-русски. Всюду, куда доставал взгляд, расстилалась степь с островами рыжей тайги. Озера глядели из бурелома, из сухого лиственничника и ельника, мигали синими слепыми радужками. Ехать на поезде, далеко. Повязать платок, заячьи уши. Наняться рабочей, сезонкой, железнодорожкой. Ходить с обходчиком по шпалам, заглядывать, светя лампой-фонарем, под брюха паровозов, ковыряться во внутренностях больных колес железными щипцами. Стакан чаю, вагон трясет. Ехать… поехать на Запад. Кто привез ее на большую дорогу? Этот тракт она знала. Вот город-пряник, сладкий, если откусить от крыш, от сараев, от маковок церквей. Не здесь ли она девчонкой, на рынке, видела, как красавица в мерлушке играет в русскую рулетку?.. А если и видела — молчи.
Выстрел! Почему стреляют здесь? Ты попала в полосу Зимней Войны. Опять?! Она не отпускает тебя. Преследует. Твой путь всегда лежит через нее. Разрывы. Швырки земли выворачиваются из ямин.
Езжай! Не жалуйся на тряску. На голод. У тебя болит живот?! Или грудь?!.. Меньше надо из грудей звезд выпускать. Брызнули из твоей груди звезды и планеты, выплеснулись на небо, залили черноту, засияли Млечным Путем. А ты, бродяжка, прикорнула под забором. Под поездом. Там, где пахнет машинным маслом, где железные круглые колеса срастаются друг с другом. Тихо; собаки ходят, как пьяные, слышен говор лузгающих семечки баб с узлами, морщинистых стариков, везущих в мешках вяленную рыбу с далекой огромной реки. Не стреляйте в меня! Люди, я вам еще пригожусь… Пули не слышат ее. Пули летят. Небо серое, цвета мыши. Хочешь, чтобы тебе дали денег вокзальные толстосумы?.. Воткни в волосы лиловый цветок багульника. Его так много здесь растет по склонам гор, в распадках, в котловинах. Выстрел! Еще! Зимняя Война идет полосами; те, кто ее боится, могут роскошно спрятаться за казацкую гору, поросшую тайгой — кедрачом, лимонником, пихтой, облепихой. Пули бьются в голые скалы, в столбы. Укради, Ксения, обрез у мрачного мужика! Засядь с ним за избу! Прицелься! Неужели жив твой генерал? Его уже тридцать раз убили. Такие люди, особенно на Зимней Войне, недолговечны. А ты все еще надеешься. Ты все еще глядишь на его железное кольцо у себя на пальце.
Поезд обстреливали щедро. Она ехала в нем. Он останавливался на разъездах, подолгу стоял в рыжих осенних лесах, в степях, схваченных первым морозцем, с пригнувшейся к земле седой травой.
А те, что развязали Войну, готовили взрыв; о нем то и дело кричали и шептали, его боялись, над ним смеялись, но в тот день, когда он прогремел, никто о нем особенно не думал. Не думала и Ксения. Ну, взрывают вокруг, ну и подумаешь!.. — люди на Зимней Войне уже привыкли к свисту пуль и грохоту канонады, к мысли о смерти, к непроглядному виду ее.
Серый осенний день. Грохот вагонных колес. Отдохните!.. Вот вам третья полка. Возьмите постель!.. Спасибо за постель!.. Спасибо за чай!.. За окном несутся, сливаясь в одно, золотые березы и красные осины, и безумие горящих, как Солнце, лиственниц. Ксения сидит, скрючившись, в тамбуре на железном полу, слушая, как колеса стучат на стыках. Приклонила лицо к коленям. Спит? Дремлет? Плачет?..
Грохот! Гром! Раскаты!
Ударной волной ее вбило в стенку вагона. Он корчился, вставал на-попа, кувыркался. Визг, вопль. Загорелся спирт в грузовых цистернах. Состав летел под откос, кидаемый навзничь взрывом. Ксению выбросило в окно, в разбитое стекло. Вагоны воспламенялись один за другим. Огненное облако вставало над тайгой. Обожженные люди ползли прочь, выпрастывались из-под обломков поезда, тащили за собой искалеченные, наполовину оторванные руки, ноги. Ксеньин наряд, мешок, обгорел, тело виднелось в прорехах, сделанных огнем. Люди с ужасом смотрели на встающий над их головами в небе серый, с лепниной, дворец, на круглый шатер, под сенью которого они и их дети обречены уже не жить — умирать. Чем можно было защититься от Взрыва? Да ничем. Все смирились с ним. Все знали про него, но все предпочитали молчать. Все думали: его не будет.
И вот он выбухнул, как гриб из-под земли. Ксения отползала, животом по горящей сухой траве, легла на спину, смотрела в небо. Какой красивый. Похож на невестину фату. Правда, говорят, и это она слышала сама, — тот, кто побудет рядом со Взрывом, тот уж и не жилец вовсе. Все умрут — птицы, рыбы, звери, люди, и она, Ксения. Никакими бычьими жилами, никакой крестьянской кровью тут не откупиться.
Великий Взрыв нес с собой гибель, и Ксения сознавала это ясно — яснее многих, и малых и мудрых. А если искупаться в соленой воде?! А если выпить много ведер водки?! Бесполезно. Земля предназначена на заклание, на жертву. Только и жертва и жрец — одно.
