Сведения об их делах просачивались в печать, эсеровский «День» печатал нелепицу за нелепицей о грязных похождениях графа Юсупова, его связях с оккультистами и финансовыми мошенниками. Чуткие к подобного рода информации банки один за другим отказывали в ссуде.
Посаженный в центральном офисе «ИРФЕ» Буль просил клиенток при получении заказа платить наличными, дамы изумлялись: «Простите, какие наличные? Пришлите по адресу счет, как это было всегда. Странно слышать»…
Буль со счетом в руках вставал на колени, произносил патетически:
— Фирма гибнет, милостивая госпожа! Помогите батюшке-князю!
Все это было как мертвому припарки — пахло банкротством, он дал «добро» на ликвидацию предприятий. Помогал ему в тяжелом, неблагодарном деле приехавший с Корсики приятель Хосе-Жан Пелегрини. Бился за каждую копейку, помогал найти работу бывшим сотрудникам. Парфюмерное производство продержалось несколько месяцев, но и его пришлось закрыть. Он зашел напоследок в один из парфюмов, торговавший его изобретением, купил три флакона с фигурными крышками: для блондинок, брюнеток и рыженьких, засунул в карманы пальто, поклонился продавщице. Та смотрела на него в изумлении: у красавца-покупателя в модном клетчатом реглане стояли в глазах слезы…
— Я люблю поэта Некрасова и не люблю евреев!
Он шлепал ладонью по мыльной пене, брызги летели ему в лицо.
— Феля, пожалуйста! — заглядывала в ванную Ирина. — Дом разбудишь!
— Люблю Некрасова! — отплевывался он. — И не люблю евреев!
Вернулся в четвертом часу утра с попойки у Бони де Кастеллана. Выпили изрядно, дурачились, танцевали с какими-то девицами под граммофон. Были, кажется, кавказцы из «Шахерезады», он пел, выхватив у одного гитару, «Не вечернюю».
— Позвольте, ваше сиятельство!
Явившийся камердинер помогает ему подняться, надеть халат.
— Кофе завари!
— Не поздно? — топчется тот у входа.
— Давай, давай, не поздно.
Гулял все последние дни, завивал горе веревочкой. Шлялся по притонам, подцепил кафешантанную певичку, отправил спустя неделю ко всем чертям. Не прятался — плевать на сплетни, преследующих по пятам репортеров желтых газетенок: греши, не греши, все одно ославят.
Кофе был ни к черту, надо было разбудить повара. Хлебнув из чашки и пополоскав во рту (запах отобьет), он идет в спальню жены.
Ира не спала, читала. Или делала вид.
Он прилег рядом.
— Не серчай, Ириш.
— Феля, когда это кончится?
— Кончилось, сегодня. Клянусь, родная, — целует в плечо. — Что ты читаешь? — берет из рук книгу. — А, Фицджеральд? Нравится?
— Очень. Мы же видели фильм в Лондоне, помнишь? «Прекрасные и проклятые». По этому роману. Мне Бэби посоветовала, они с девчонками от Фицджеральда без ума. В нем фактически история его отношений с женой. Богатые люди, без предрассудков, ведут богемный образ жизни, эпатируют общество.
— Вроде меня, — говорит он с печалью.
— Ладно, — прильнула она к нему. — Ты лучше.
— Нарисовала что-нибудь сегодня?
Она чудесно рисует. Акварелью, цветными мелками. Фантастические образы, нездешние существа с огромными глазами и странными взглядами. Увлекла и его. У него ангельских созданий не получается, напротив — жуткие монстры. Садился за стол, побуждаемый какой-то неведомой силой: что будет рисовать, не знал. Водил карандашом и ручкой, выходили родичи химер, хвостатые чудища, подобие средневековых аллегорий.
— Вот, посмотри, — показывает она свежую акварель. — Бэби понравилось. Она главный мой ценитель.
— Как выросла, а! Без пяти минут невеста.
— Чего ты хочешь, Феля, скоро пятнадцать. Крутит день и ночь пластинки с любимым своим Морисом Шевалье.
— Француженка по всем статьям.
Они говорят о дочери, он трогает ладонями виски.
— Голова раскалывается.
— Да, да, возьми в тумбочке аспирин, выпей.
Когда он возвращается в спальню, она уже спит, прикрыв лицо книжкой.
«Бог мой, — ворочается он в постели. — Какой же я все-таки скот! Мизинца ее не стою!»
Здоровье Сандро вызывало в последние месяцы серьезные опасения, теща отвезла его на Лазурный Берег, в Ментону, на виллу старых приятелей Чириковых. Там он и скончался зимой тридцать третьего года на руках у жены и дочери.
Едва они вернулись после похорон и траурных мероприятий домой, пришло известие: в Америке выпущен кампанией «Метро — Голдвин — Майер» и демонстрируется в кинотеатрах фильм «Распутин и императрица», где в числе прочих исторических персонажей фигурирует он с женой.
Опять Распутин! При жизни ему, похоже, не освободиться от тени проклятого оборотня. На том свете, по всей видимости, тоже…
Задуманная с размахом, рассчитанная на кассовый успех американская картина широко рекламировалась мировой прессой. Ведущий режиссер — бывший россиянин, поляк по национальности Ричард Болеславский, игравший когда-то во МХАТе у Станиславского, в главных ролях голливудские звезды, включая легенду американского театра и кино, блестящего исполнителя шекспировских ролей Джона Бэрримора, его брат Лайонел, сестра Этель. Занятно!
