Выход ленты на экран подогревался событиями дня — мертвецы вмешивались в накаленную и без того атмосферу эмигрантских политических баталий. Явилась нежданно-негаданно с того света избежавшая якобы расстрела младшая дочь государя Анастасия, некоторые члены императорской фамилии ее признали, предстояли судебные слушания по ее притязаниям, в монархических кругах Парижа царила паника: кто же, наконец, истинный претендент на российский престол? А тут еще не вовремя напоминание о Распутине, покойная государыня с ее роковой ролью в событиях последних лет империи, расчесывание незаживших ран — публика в день парижской премьеры валом валила во «Дворец кино» на Больших Бульварах.
Он с женой и дочерью сидели в партере, раскланивались со знакомыми. Кресла и ложи занимали великие князья, прошел в первые ряды «местоблюститель» Кирилл Владимирович в сопровождении адъютанта, прошествовала мимо, кивнув головкой, Матильда Кшесинская с мужем, помахала из рядов журналистка Надежда Тэффи, над фельетонами которой хохотал весь эмигрантский Париж.
Погасла люстра на потолке, ерзавшая рядом дочь захрумкала леденцом, по засветившемуся экрану побежали титры.
Начальные кадры: русская кинохроника. 1913 год, трехсотлетие Дома Романовых. Крестный ход, улицы запружены толпой. Все знакомо, словно было вчера: ожило в памяти, наполнило грустью и теплом душу. Торжественная литургия в Александровском соборе. Похожий на Дон Кихота царь, царица, великие княжны. Собравшийся у стен Зимнего дворца народ требует показать наследника, мальчик с сабелькой на поясе выходит на балкон — толпа на коленях, ревет от восторга, кидает в воздух шапки.
— Папка, когда же покажут тебя? — ерзает в кресле Бэби.
— Пожалуйста, помолчи, — шепчет он ей на ухо.
— Ну, скучно же!
Он ждал с нетерпением развития событий. Вот, наконец: князь Павел Чегодаев, исполняемый брутальным Джоном Бэрримором, объясняется в любви (почему-то в царских покоях) великой княжне по имени Наталья. Появился Святой Человек из холодной Сибири с лицом и бородой американского квакера. Посрамляет придворных эскулапов с озабоченными физиономиями, которым не удается помочь больному наследнику, снимает с помощью гипноза мальчику боль… Распутин в гостях у князя Чегодаева, жрет с подноса пирожные, несет ахинею, кричит: «Я буду править Россией!»
В зале смех, свистки.
Сцена в Царском Селе. В комнате наследника Распутин сажает мальчика в матроске за микроскоп, заставляет силой смотреть, как увеличенный окуляром до чудовищных размеров муравей пожирает, разрывая на части, бьющуюся в агонии муху. Цесаревич в ужасе, Распутин кричит: «Видишь, Алеша? А? Муравей — народ, а муха твоя — аристократ. Ты должен стать муравьем, у нас с тобой будет его сила. Сожрем аристократов, Россия будет наша!»
В спальню врывается князь Чегодаев, пытается вырвать из рук Распутина наследника, мальчик с исказившимся до неузнаваемости зверским лицом (подействовало внушение!) кусает его в локоть.
В зале топали ногами, публика вставала с мест, уходила, он с трудом удерживал в кресле жену:
— Дождемся конца, потерпи…
Мелькали кадры. Царскосельские покои, невеста князя Чегодаева одна. Врывается Распутин, в глазах искры похоти (Ира сжала ему руку). Приблизился, дышит сладострастно в лицо. «Поверни голову, Наташа, — вещает на хорошем английском, — посмотри в окно. На небосклоне осталась одна-единственная звезда, лети за ней в кромешной тьме! (Дует на свечи в канделябре, в комнате мрак.) Смотри на звезду, — гладит ей волосы, точно убаюкивая, — смотри, иначе исчезнешь навсегда!» Хватает едва не падающую в обморок девушку, тащит на кровать. Затемнение…
«Он был в ее спальне! — врывается в покои Павел. — Я убью его!»
Стреляет — тщетно! — коварный соблазнитель жив, сардонически смеется — пуля попала в надетые под рубаху латы…
В зале нечем дышать, крутятся вентиляторы, разгоняя смесь духов и пудры. Стрекочет за спиной кинопроектор, пучок мерцающего света льется на экран.
У царицы, наконец, открылись глаза на происходящее: негодяй рвется к власти, губит империю, помогает ее недругам.
«Вот вам моя рука, Павел, спасите государя и Россию!»
Создатели ленты по-своему ему польстили: Чегодаев расправился с негодяем, по сути, в одиночку. Сам застрелил в подвале дворца (отчасти верно), сам добивал — не резиновой гирей, как было на самом деле, армейским палашом, сам утопил в ледяной проруби с криком: «Убирайся обратно в преисподнюю!» Остальные персонажи, участвовавшие в покушении, включая безымянного светского друга Чегодаева и думского депутата Кропоткина, выглядели статистами, пособниками светлейшего убийцы, не больше того…
Уходил он из кинотеатра со смешанными чувствами. В фойе их догнала темноволосая южанка с алой розой в волосах, представилась: Мерседес де Акоста, поэтесса, драматург, киносценарист.
— Да, я слышал о вас, мадам, — поклонился он.
— Представляю себе, что именно, — засмеялась она.
За красивой испанкой тянулась скандальная слава: поступки за гранью приличия, нашумевший роман с кинозвездой Гретой Гарбо.
