У развалин стояли машины жандармерии с красной полосой и надписью «Третье особое отделение». Несколько человек в форме неспешно ходили вдоль обгоревших стен, останавливаясь, переговариваясь, что-то записывая в планшеты. Один из них нагнулся, поднял обломок — вроде бы часть дверной петли или угол металлической рамки. Присмотрелся и покачал головой.
Картинка сменилась, поймав крупным планом остатки закрепленной на стене вывески. Половина букв была обуглена, но если приглядеться, можно было различить начало названия. И я почувствовал, как по спине медленно пробежал холод.
— Это же… — тихо начала Виктория, и я кивнул.
— Сегодня ночью в северной части города произошло несколько нападений на частные дома, — послышался за кадром ровный, равнодушный голос диктора. — В результате пожаров уничтожены четыре особняка. По предварительным данным, пострадавших нет. На месте работает группа Третьего особого отделения. Причины возгорания устанавливаются.
Камера на миг приблизилась к одному из домов. Объектив поймал выбитое окно. За ним колыхался кусок портьеры, выгоревший почти до прозрачности, еле державшийся на карнизе. Ткань слегка покачивалась от ветра, как будто что-то в доме всё ещё шевелилось.
Я не моргал. Смотрел, словно должен был что-то заметить — ускользающую деталь, знак, намёк. Но правда была уже на поверхности.
— Представители репортёрской службы жандармерии пока воздерживаются от комментариев, ссылаясь на тайну следствия.
Экран сменился на карту. Серо-синий фон. Несколько алых точек — северо-запад, север, восток. Я приоткрыл рот, но не сказал ничего. Просто вглядывался.
Секунда у меня внутри заворочался неприятный ледяной комок. Ни один из домов не был случайным. Всё совпадало с тем списком, что передал мне Борис. С теми самыми салонами, что, по нашим догадкам, были связаны с сектой. Теми, что Муромцева затем передала Круглову.
— Видел? — тихо спросила Виктория, но я не ответил.
Слов не было. Только уверенность, что теперь всё пошло не по нашему сценарию. И что, возможно, адреса уже начали менять. Или начали подчищать следы.
Картинка на экране снова изменилась. Камера приближалась медленно, будто нехотя. В кадре — обгоревший фасад особняка, рядом стояла пара жандармов. Один молодой, в форме, которая сидела на нём мешковато. Он говорил что-то, склонившись ближе к коллеге, и звук — редкость для таких репортажей — прорвался в эфир.
— Всё выгорело подчистую, — сказал он, — даже сейф… открыт. И пуст. Как будто знали, когда придут. Или сами подожгли. Чтобы не осталось следов.
Второй что-то ответил, но микрофон уже не уловил слов. Камера отъехала, оставив зрителю лишь общий план: мёртвый особняк, с обугленной крышей, с затянутыми копотью рамами.
Я медленно сделал глоток чая. Он остыл. Оставался горьковатым, терпким, как будто настоялся на тревоге. Вкуса почти не чувствовалось.
— Опять где-то влияние делят? — пробормотал дядя, мельком взглянув на экран, с тем видом, что приходит с годами, когда все новости — это вариации уже виденного.
— Вероятно, — рассеянно ответил я.
Пётр покачал головой, чуть наклонившись вперёд, чтобы снова вернуться к своей газете. Пальцы привычно загнули край страницы.
— Никак не уймутся, — произнёс он, словно для себя.
Я ничего не сказал. Только продолжал смотреть в экран, где камера медленно плыла вдоль чёрной стены, по которой всё ещё тонко стекала влага. Как будто дом плакал. Или догорал изнутри.
Я молча смотрел в чай. Поверхность слегка дрожала от моего дыхания, но сам напиток уже полностью остыл. Привкус горечи, вязкий, с металлическим отголоском, не имел ничего общего с заваркой. Это было не от чая. Это было от всего происходящего.
Всё, что с таким трудом удалось вытащить наружу, оказалось сожжено. Зачищено до кирпича. Ни допросов, ни задержаний, ни протоколов. Только выжженные дома и сухая формулировка «причины устанавливаются». Всё остальное оставалось в пепле.
И теперь… всё, скорее всего, продолжится. Салонам сменят вывески. Стены перекрасят. Откроют двери для старых клиентов. Как ни в чём не бывало.
Еда осталась нетронутой. Я отодвинул тарелку, поставил на стол чашку с недопитым чаем. Тишина тянулась слишком длинной ниткой — даже дядя перестал шуршать газетой. Только тиканье часов и слабое поскрипывание половиц под столом.
Я взглянул на циферблат. Стрелки показывали, что пора было уезжать.
— Пора, Виктория Ильинична, — сказал я негромко. — А то попадём в утренние пробки и опоздаем.
Виктория ничего не ответила. Просто кивнула, тихо отодвинула стул и встала. Сложила салфетку, как всегда, аккуратно, и разместила рядом с тарелкой.
Я не смотрел на неё. Не потому, что не хотел. А потому что понимал, что ощущаю тоже самое. И тогда, возможно, не смог бы встать.
— Вот не успел на старую работу вернуться, а этот Дельвиг уже снова тебя тиранить начал, — буркнул дядя, не отрываясь от чтения. — Вчера где-то полночи пропадал, а сегодня с утра — снова впрягся.
Я усмехнулся.
— Может быть, накануне я просто решил прогуляться. Выйти в свет. Вот и пропадал полночи, — предположил я самым невинным тоном.
