Газета в руках у Петра слегка поехала вниз, и он поверх очков посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что заявил о планах заняться вокалом.
— Ты? — переспросил он. — На приёме в высоком свете? Мне хотя бы не ври, Василий. Тебя, кроме работы, ничего не интересует. Разве что, может, добраться до архива и повозиться там до ночи.
Я развёл руками.
— Ладно, раскусил, — признал я с полуулыбкой. — Тогда до вечера.
— Ага, не задерживайся — буркнул Пётр, уже возвращаясь к своей газете.
Но почти сразу же перевёл взгляд на телевизор, где сменился сюжет. На экране шли какие-то международные новости. Голос диктора звучал так, будто сам сомневался в том, что это кому-то интересно.
Пётр вздохнул, качнул головой, пробормотал что-то про «карусель одну и ту же двадцать лет крутят» — и снова спрятался за газетой.
Я же поднялся из-за стола и прошёл к выходу, понимая, что впереди меня ждет долгий день.
Машина уже стояла у крыльца, блестя капотом под редкими каплями утренней изморози. Я обошёл её с привычной ленцой, открыл переднюю дверь и устроился на пассажирском месте. Сиденье было прохладным. Муромцева села за руль без единого слова, пристегнулась чётким, отработанным движением и завела двигатель.
Авто мягко тронулось, покатилось вниз по гравию, и, проехав через ворота, свернуло на основную дорогу.
Какое-то время мы ехали молча. Машина шуршала шинами по асфальту, за окнами текли привычные утренние улицы. Я косился на Муромцеву. Она была сосредоточенная, строгая, взгляд направлен на дорогу. И в этой её прямоте чувствовалась едва заметная напряжённость.
И осторожно, будто наступая на тонкий лёд, я произнёс:
— Выходит, глава Серых стал действовать решительно.
Она чуть заметно пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги:
— Мастер Круглов знает, что делает.
Фраза прозвучала не столько уверенно, сколько… окончательно. Как будто точка уже поставлена, и прикасаться к этой теме больше не стоит.
— И тем самым просто спугнул то, к чему мы подбирались с таким трудом, — не сдержался я.
Виктория немного поджала губы, но голос её остался ровным:
— А может быть, наоборот, решил спровоцировать секту. Вынудить их действовать активнее. Чтобы вытащить из тени.
Мне ужасно хотелось возразить, быть может даже начать спорить. Вот только смысла в этом не было. И я медленно выдохнул через нос, чтобы успокоиться.
— Мастер Круглов знает, что делает, Василий Михайлович, — произнесла Виктория едва слышно, как будто убеждая саму себя.
Я посмотрел на неё, но Муромцева осталась спокойной и непоколебимой. Видимо, если Круглов однажды прикажет встречать восход солнца на западе, то она, скорее всего, спросит: во сколько рассветет?
Я только покачал головой и уставился в окно. Разговор был исчерпан. По крайней мере, для Муромцевой.
Да, возможно, у секретаря действительно были основания так считать. Быть может, она знала больше. Или, наоборот, решила меньше думать, чтобы не тревожиться лишний раз. Мне такое никогда не удавалось. Слишком много «если» и слишком мало ответов.
До лекарни мы добрались молча. Я смотрел в окно, пейзаж за которым был лишь фоном. Мыслей было много, но все они были обрывочными, как сны на пробуждении.
Виктория припарковалась на территории — чётко, точно, без малейшей суеты. Заглушила двигатель, обернулась ко мне:
— Приехали.
Я кивнул, потянулся к ручке.
— Спасибо, — произнёс я и вышел из машины.
На секунду задержался, вдохнув утренний воздух, чуть влажный, прохладный. И направился к крыльцу. Где почти сразу понял, что рабочая смена решила начаться с неожиданности.
У входа стоял Дельвиг. В распахнутом халате, с кружкой чая в руке, как будто он просто вышел на пару минут подышать. Но по тому, как он стоял, чуть расставив ноги, с прямой спиной, без суеты становилось ясно: лекарь меня ждал. Именно меня.
— Василий Михайлович, — улыбнулся он, делая шаг навстречу. — Хотел поблагодарить лично.
Голос у него был тёплый, бодрый, без излишней фамильярности. Глава лекарни умел говорить так, будто между вами всё понятно, но при этом границы никто не нарушает.
— То, что вы сделали вчера, по-настоящему впечатляет, — продолжил Дельвиг. — Немногие смогли бы так быстро разобраться, — добавил он и сделал глоток из кружки.
— Пока мне удалось найти только причину, — спокойно сказал я, поднимаясь по ступеням. — Всё остальное, самое сложное, ещё впереди. Реабилитация займёт время.
— Разумеется, Василий Михайлович, разумеется, — быстро закивал Дельвиг. — Но теперь, когда есть направление…
Он чуть прищурился, глядя на меня с вниманием, в котором читался немой вопрос: не передумал ли я.
— Хотел бы сам этим заняться, — кивнул я. — Такой случай не каждый день встречается.
И тогда лицо Дельвига разошлось в широкой, почти детской улыбке. Он сиял, как фонарь на крыльце в первую оттепель.
— Прекрасно! Лекарня вас не забудет, — произнёс он с каким-то почти праздничным воодушевлением. — Поверьте, я старое добро помню.
Он говорил быстро, чуть опережая сам себя, будто боялся, что я передумаю ещё раз.
