Дальше так они по очереди и говорили - фразу женщина, фразу мужчина:
- Перебиваться ведь как-то надо…
- Не вечно ведь…
- Пришлют на завод какую-нибудь дрянь…
- Наплачешься…
- С вами бы оно покойней было…
- Свой человек. Знаем…
- Мы просим, значит, вас…
- Примите директорство над заводом…
- Значит, не немцы, а мы даём вам эту должность…
- Уважьте, не откажите, Николай Алексеевич.
Они замолчали и посмотрели на Николая Алексеевича, а он сидел, совершенно сбитый с толку, не зная, что ответить. Он хорошо знал их, Демьяна и Марью Спиридоновых, скромных, честных работников завода, отказавшихся эвакуироваться только потому, что мать Марьи доживала последние дни, лежала пластом на печи и тревожить её было нельзя. Он, наверно, рассердился бы на них или резко возразил бы им, если бы не слова Демьяна Спиридонова: «Мы от общества».
Наступило тягостное молчание, которое привело Николая Алексеевича в полное замешательство. Как поступить? Хоть бы кто-нибудь подсказал разумное решение! Павел Петрович мог бы, но он уткнулся в тарелку, всем своим видом говоря: «Это меня не касается».
Николай Алексеевич встал, подошёл к печке, снова присел к столу, передвинул с места на место тарелку с супом. Рука машинально потянулась к плетёнке с хлебом.
Спиридоновы ушли. За ними тоненько скрипнула дверь, но Николаю Алексеевичу показалось, что дверь взвизгнула.
- Ну же!.. Павел Петрович! - очнувшись, воскликнул он.
- Не знаю, не знаю. - Павел Петрович поднял руки с растопыренными длинными пальцами и замотал головой. Он словно нарочно решил сегодня помучить Николая Алексеевича.
- Я буду ваших коз пасти, дедушка, - вдруг заявила Юта. - С утра и до вечера. Можно?
Павел Петрович тяжело вздохнул, затем встал и, поблагодарив за обед, сказал:
- Через неделю, Алексеевич, приду к тебе наниматься на работу. Примешь меня чернорабочим. Вот так. А пока прощайте, люди добрые! - И ушёл.
Юта выпустила из хлева коз, легко подтолкнула ладонью ту, которая пыталась поймать губами кончик её пояса, и со словами: «Пошли, Мушка» - направилась к дороге. Козы последовали за ней.
Кажется, этих двух коз невозможно было отличить одну от другой: обе чёрные, лохматые, бокастые, безрогие, длинноногие, обе имели одинаковую кличку - Муха. А вот Юте даже трудно было сказать, чем они похожи - одна упрямая, ленивая, нелюдимка, другая ласковая, послушная, - и называла она их по-разному: первую Мухой, вторую Мушкой.
От ворот Юта погнала коз мимо конного завода, по дороге, идущей к водопою. Третий день после обеда она пасла коз в ложбине недалеко от водопоя, хотя вряд ли кому могло понравиться там: трава худосочная, притоптанная, то ли дело в её любимом узеньком овражке! А каково всё время видеть густую паутину из колючей проволоки вокруг заводского забора и знать, что где-то там скрыт пулемёт!
И всё-таки Юта погнала коз к водопою. Через полчаса она увидела заводских мальчишек, которые всегда после обеда поили лошадей. Всё-таки мальчишки были неважными наездниками: сидели на конях некрасиво, откинувшись назад и широко расставив ноги, поэтому мотало их, горемычных, по лошадиным спинам из стороны в сторону; чтобы не грохнуться оземь, такой горе-наездник, накрепко вцепившись в поводья, тянул их к себе с силой невероятной, будто задался целью прикрутить к спине голову бедного коня или, на худой конец, стащить с его морды уздечку.
Вдруг на дороге, там, где начинался забор, появился бе- логривый конь. Он словно вырос из-под земли и, не задерживаясь, ринулся вслед за мальчишками. Юта затаила дыхание. Вот почему она здесь, а не в своём любимом овражке, - на коне сидел Николай Алексеевич.
Бег коня был свободным и ровным, красивые ноги он выкидывал вперёд даже с какой-то небрежной лёгкостью, будто и не нёс на себе седока.
Догнав мальчишек, конь неожиданно остановился, круто вскинул голову и, лязгая удилами, заплясал на месте.
- Ух ты! - невольно воскликнула Юта, а про себя подумала: «Совсем как Мишка! - И огорчённо вздохнула: - Я так никогда не научусь».
Успокоив коня, Николай Алексеевич приподнялся на стременах и помахал Юте рукой. Юта, ответив ему тем же, повернулась к козам.
- Пошли, Мушки, на наше место, - негромко сказала она и зашагала по берегу туда, куда текла небыстрая речка.
Она не видела, какой улыбкой провожал её Николай Алексеевич. Улыбка была хорошая, тёплая, но с хитринкой. Угадал Николай Алексеевич Ютины мысли. Ему было ясно, почему девочка после обеда выбирает самый длинный путь до пастбища.
