Мелизенда, выждав положенное этикетом время, тихонько опустилась в шаге от него и положила голову на его откинутую ладонь. Некоторое время так лежали молча, впервые не ссорясь и не желая ссориться, наконец она повернула голову в его сторону, теперь на его ладони не затылок, а ее щека. От нее странное тепло, что и не совсем тепло, хотя все-таки тепло…
Она притихла, отдаваясь непонятному чувству, никогда такого не ощущала, нечто удивительное, зародившееся в недрах ее тела и постепенно странной сладостной волной перетекающее в сердце.
– Где твой дом? – шепнула она. – Почему ты едешь один… только с конем и хортом?
Он молчал долго, а когда ответил, ей показалось, что в его старательно бесстрастном голосе звучат чуть ли не слезы:
– Потому что я как-то сразу… вот так вдруг… стал сиротой! У меня были отец и мать, красавица сестра, могучие старшие братья… и вот я один, как былинка в сухой степи…
Ее сердце сжалось от горячего сочувствия, она словно сама ощутила его боль, прошептала:
– Война многих оставляет сиротами…
– То они, – ответил он тихо. – А то… я же не думал, что вот так вдруг окажусь один в мире?
– У меня живы родители, – произнесла она, – дяди и тети, даже дедушка с бабушкой… но я все равно одна! У тебя хоть конь и хорт, что уж точно тебя любят!
– Я их тоже, – сказал он тихо. – Это все, что у меня есть.
Она вздрогнула, поежилась и придвинулась ближе, переместив голову с ладони на середину руки. Щека опустилась на локтевой сгиб, она чувствует щекой бегущую по двум толстым жилам горячую кровь, и та становится все теплее, а пульс там стучит все чаще.
Некоторое время прислушивалась к странному ощущению покоя, некое непонятное и сладко тревожное чувство, что еще никогда ее не посещало. Ютланд тоже не шевелится, лицо отрешенное, словно вслушивается в далекую и чудесную музыку, которая звучит только для его ушей.
Наконец она повернулась к нему и крепко обняла его.
– Ют, все будет хорошо!
Он обнял в ответ, побаюкал в руках, как ребенка в одеяле.
– И у тебя.
Они так и заснули, держа друг друга в объятиях. Никогда она не чувствовала себя так уютно, находясь в одеяле, как гусеница в коконе, а еще и Ют обнял ее крепко и держал в руках так, что никакой зверь ее не посмеет обидеть. Она чувствовала поверх тонкой ткани его твердые горячие руки, блаженное тепло идет от них и разливается по ее телу настолько непривычной негой, какую никогда в жизни еще не испытывала.
Утром она долго не поднимала веки, прикидываясь, что еще спит, а он, хоть и проснулся, это чувствуется, все так же держит ее крепко и бережно. Она бы даже сказала, что нежно, но дикий пастушок вряд ли даже слово такое слышал…
Наконец он очень осторожно расцепил руки, одну вытащил из-под ее головы, отошел на цыпочках. Она вздохнула, дальше притворяться уже неинтересно, раскрыла глаза, зевнула сладко, потянулась и села, придерживая рукой одеяло на груди.
Ютланд что-то шептал на ухо коню, тот с недоверием фыркал и смотрел дикими глазами.
– Доброе утро, – пропела она и заулыбалась, как ясное солнышко, мама говорила, что женщина должна быть всегда очаровательной, за исключением случаев, когда на чем-то настаивает. – Как спалось?..
– Паршиво, – ответил Ютланд хмуро.
– Что случилось?
– Да вот кто-то влез в наше единственное одеяло и завернулся в него, как червяк, – ответил он. – Не знаешь, кто это?
– Не представляю, – пропела она сладким голоском. – Но в такую жаркую ночь, надеюсь, ты не околел?
– Но замерз, – соврал он.
Она снова улыбнулась и проговорила уже тверже таким голосом, что исключал возможность отказа или неповиновения:
– Ты заедешь в ближайшее село, а я подожду в лесу.
– Зачем? – спросил он тупо.
Она вспыхнула.
– Как зачем? Ты уже забыл, что я сижу, как пугало, в твоем одеяле?..
– Почему как пугало? – спросил он. – Тебе идет…
– Дурак, – сказала она, так и не поняв, съязвил или же хотел, но не сумел сказать приятное. – Мне платье нужно!
– А-а-а, – протянул он, – извини, я тоже подумал, что в одеяле как-то не то, тебе лучше в мешок. А одеялом укрываться…
Она от злости покраснела, он отшатнулся.
– Понял-понял!.. Едем в ближайшее село. Может, лучше в город?
– Нет, – отрезала она, – в город в таком виде? С ума сошел! А тебе такое важное дело, как покупку платья, разве доверишь?
Он сказал растерянно:
– Такое важное… конечно, нет! Сам побоюсь браться. Но зачем тогда в село…
– В селе ты купишь хоть что-то, – выкрикнула она, – что все равно выброшу, когда попаду в город! Да и не будет в селе ничего такого, что изволила бы носить высокородная принцесса великого Вантита!
– А-а-а, – сказал он снова, – понятно…
И хотя понятнее не стало, но лучше не спорить, она так убеждена в том, что говорит высшую истину, выше которой могут разве что-то промямлить только боги, что глупо спорить, а то еще бросится с кулаками.
Алац подошел ровным шагом, на ходу что-то дожевывает, ей показалось, что в пасти мелькнул хвост и лапы ящерицы, но он посмотрел на нее строго черным глазом, и она сразу же засюсюкала:
– Ах какой ты бодрый с утра!.. Ах какой ты замечательный!
