В целях борьбы с комплексами (и пренатальными импринтами, как выразилась эфиопка), главным из которых по мнению большинства обывателей, является, при моей изумительной семнадцатилетлетней красоте, — моя девственность — вчера я посетила место моего зачатия. В отличие от большинства людей я теперь знаю это место (и время) с почти абсолютной точностью благодаря моей родительнице, вернее её запасливому архивчику и девичьим дневничкам. Это произошло в первый же день их знакомства с моим папиком. Вернее, во второй — первый был за три года до того, на литинститутском семинаре, который посетил мой отец вместе с парой других гэдээровских студентов. Но тогда она — почти такая же, как и я, исключительная, с косой до попы, красавица, кстати, и до сих пор — только уже без косы — была со своим первокурсным воздыхателем, припадочным саратовским поэтом в валенках. В этот трёхлетий промежуток моя маман успела побывать в соцстране. Вот отрывок из её дневничка: "Ездила на велике, довольно неудобно, расстояния большие а на некоторых улицах попа дребезжит, на сохранившихся мостовых — асфальт не клали, потому что нет центрального отопления, а в некоторых домах зимой еще и топят углем! Запах дыма как в деревне. Велик ставлю в келлер-подвал, и там же в углу я нашла штык! Треугольный, правда замазанный белой краской, чтобы не ржавел, наверное. А в общей, большой камере на стене ещё висит на картонке объявление — как вести себя во время обстрела! За подписью Геринга. Со времён войны. Привезу-ка я его в Юмею. Подвал красили, а объявление на тот же гвоздик перевешивали. Это — стыдный город. На некоторых перекрестках в восточной части города на фасадах есть ещё следы красноармейских пуль. И со многих домов поэтому просто содрали шкуру! Декор 18–19 веков сбили до кирпича и замазали коричневой краской. Практиш-квадратиш". Во всяком случае ей очень понравилось и она решила обзавестись заграничным ухажером. Припадочный был отставлен в Саратов, где написал стихи с финкой (ножом) и вероломной (голой) грудью. И когда мой папик в очередной раз приехал в Москву, то присяжный собутыльник — сценарист со виковского семинара — пошел с ним в модное тогда место, двор художников на одном из бульваров, где в сквоте странного чувака, ходившего по Москве в белой маске — вновь познакомил его с моей маман. Повторюсь, она исключительная красавица и мой папик просто ополоумел. Объерофеившись сивухой за три шестьдесят две — её у чувака наливали в ангинные банки, которые невозможно поставить на дно-полушарие, они вышли на бульвар, где моя маман пописала прям посреди гудящих машин, и поднялись на верх бывшего подворья — тогда все чердаки в Москве были открыты и обомжованы. Вчера мне тоже удалось проникнуть на этот чердак, где голуби в закрытом пространстве шумят как море, в чьей темноте маман могла не стесняться своих застиранных трусов под клетчатой юбкой, и где у меня развился русалочий мозг, добирающийся до подсознательного. Таких огромных, усатых, летучих тараканов я ещё никогда не видела.
Дети индиго во Фрязино.
