Григорий Яковлевич Бакланов
Южнее главного удара
Повесть
Памяти братьев моих - Юрия Фридмана и Юрия Зелкинда,
павших смертью храбрых в Великой Отечественной войне
ГЛАВА I
ТОВАРИЩИ
К ночи похолодало. Небо прояснилось, звезды горели ярко. Высоко в чистом, словно протаявшем кругу холодно светила полная луна; на земле под нею в голой редкой посадке четко обозначились тени деревьев.
Изредка над передовой всходила ракета, вспугнутые ею тени оживали, сумятились, звезды на небе меркли. Ракета гасла, черней становилась ночь, озябший часовой вылезал из темноты ровика погреться над трубой землянки. Он поворачивался к ней и лицом и задом, приседал, покряхтывая от удовольствия, протягивал над дымом руки, и автомат, раскачиваясь на его шее, взблескивал под луной.
Дверь землянки отворилась, полоса света встала по стене траншеи, переломилась на бруствере. В шапке на лоб, в гимнастерке, Горошко, ординарец командира батареи, вышел наружу. Он только что готовил у печки, и на свежем воздухе от него пахло мясными консервами. Поморгал, осваиваясь с темнотой, поглядел на звезды, окликнул часового. Тот спрыгнул в траншею. Увидя протянутую пачку сигарет, крепко потер занемевшие руки.
- Давай зубы погрею.
И, выловив ногтями сигарету, потянулся прикуривать. Он промерз в шинели; коренастому Горошко в одной гимнастерке было жарко, от его выпуклой груди тепло шло, как от печи.
- Тебя что, над трубой коптили? - поинтересовался Горошко снисходительно.
- Небось прокоптишься.- Часовой хитро подмигнул и тут же испуганно зачмокал губами: стала гаснуть сигарета. Глаза его, следившие, как разгорается уголек, сбежались к переносице.
За передовой с разных мест вдруг потянулись вверх светящиеся нити пуль, и скоро в воздухе стало слышно негромкое и медленное тарахтение моторов: возвращались с бомбежки "кукурузники". Множество самых различных анекдотов ходило о них на фронте. Рассказывали в шутку, как один "кукурузник", спасаясь от "мессершмитта", стал мухой виться вокруг телеграфного столба, а "мессершмитт" при своей скорости делал километровые петли. Так они кружились, пока немец не расстрелял все патроны. Тогда "кукурузник" оторвался от столба и полетел дальше. Еще говорили, что летчики на них обходятся без карт. Пролетая над деревней, кричат прямо через борт: "Бабуся, на Ивановку в которую сторону лететь?"
Но по ночам "кукурузники" тучами поднимались в воздух и до рассвета волна за волной бомбили немецкий передний край.
Часовой и Горошко, подняв лица, некоторое время из ровика провожали глазами их черные двукрылые силуэты, медленно ползущие среди звезд.
- С вечера третий раз возят. Должно, за двенадцать перевалило,- сказал часовой, как и деревне по петухам, определяя время по самолeтам.- А ну глянь, сколько на твоих намотало?
Отставив ногу, ординарец за цепочку потянул из кармана огромные немецкие часы, глянул на светящиеся цифры:
- Еще двадцать минут тебе стоять. Дрожи сильней - не замерзнешь.
Часовой добродушно выругался, повеселев, полез наверх. А Горошко вдавил окурок в мерзлую глину стeны, притоптал посыпавшиеся вниз искры и головой вперед сунулся в землянку.
Свет, спертая духота, запах вина и гул множества голосов хлынули ему навстречу. Табачный дым, пластом висевший под бревнами наката, потянулся на волю и дрогнул, отсеченный дверью.
Горошко сел рядом с задремавшим в тепле телефонистом, тот испуганно раскрыл глаза и строго, будто не спал, начал вызывать:
- "Линкор"! "Линкор"! Спишь?..
Сквозь дым мигают посреди стола немецкие свечи в плошках. Колеблющийся огонь их на лицах офицеров.
Выпито уже порядочно, и говорят все враз, перебивая друг друга и смеясь.
По рукам ходит толстая стеклянная кружка, на дне ее сквозь вспыхивающее искрами венгерское вино посвечивает рубиновой эмалью и золотом орден Отечественной войны. Его "обмывают", чтоб "не заржавел". Награжденный капитан Беличенко, сдержанно улыбаясь, сидит во главе стола.
Среди загорелых лиц товарищей, обветренных зимними ветрами, его смуглое лицо отличает госпитальная бледность, какая бывает после нескольких операций, потери крови и долгого лежания в духоте палаты, пропахшей лекарствами. Он - ширококостный, плечи прямые, сильные, но чувствуется, еще не все мясо, что было, наросло на них. Сегодня только вернулся он из госпиталя в полк, а тут, оказывается, орден ждал его.
Прежде можно было услышать, как пять раз подряд представляли человека к награде, тот уж, грешным делом, и дырочку в новой гимнастерке провертел, а ордена все нет: или часть неожиданно перекинули в другую армию, или будущий орденоносец, не дождавшись, попал в госпиталь, или документы затерялись где-то на полдороге. А бывает, штабной писарь не счел заслугу подходящей: его, писаря, не удивишь, он и не такие наградные заполнял.
Когда в сорок первом году Беличенко наградили медалью "За отвагу", на нее ходили смотреть и всех награжденных в полку можно было пересчитать по пальцам.
