А сам уже догадался. Главное, чтобы не было на верхних этажах.
Михаил услышал стон, почуял запах нечистот и карболки. Снаружи замахнул ветер, ударил сухим колючим снегом, а за стеной заорали, точно стараясь заглушить друг друга. В ту же минуту что-то глухо обрушилось, и голоса пропали.
Михаил понял: пробиться не сумели. Еще понял, что начинает светать. Утешая себя, произнес вслух:
— Ни хрена…
Поднялся в рост. К нему подошел неуклюжий солдат. По тяжелой поступи, по шумному дыханию понял, что это Шорин. Тот остановился, вытер лицо рукавом.
— Ну что? — спросил Михаил.
— С пленными как быть, товарищ старший лейтенант?
— Это еще какие пленные?
— Обыкновенные, — сердито пояснил Шорин. — Шесть человек.
— Откуда я знаю, как быть. Взяли — сторожите! Да смотрите, как бы они вас не кокнули! Я понятно говорю? — оглянулся кругом, потянулся к Шорину: — Понятно или нет?
Ощупкой обшарил все углы, послал Анисимова наверх — не притаились ли где-нибудь фрицы. Анисимов вернулся, доложил: уцелел только один этаж, выше — пусто. Стена, что отделяет от соседнего подъезда, проломлена. Но пролом завален битым кирпичом. Если завал разобрать… Или немцы разберут…
Значит, захватили только один подъезд. С рассветом они оглядятся, поймут, что русских совсем мало, навалятся скопом. Да что наваливаться? Поставят орудие на прямую наводку и расстреляют как миленьких.
И опять подступило упрямство: ни хрена!..
Агарков обходил подъезд, вполголоса окликал по фамилиям:
— Шорин! Анисимов!
Из темноты ответили шепотом:
— Туточка мы, товарищ старший лейтенант, возля пленных.
Михаил вполголоса матюкнулся, поспешил в дальний угол:
— Лихарев!
— Я!
— Добрынин!
Рассветный ветер пошумливал в оконных проемах, сыпал снегом.
За перегородкой, в другом конце дома, разорвалась граната. Один за другим прогремели выстрелы. И затихло, как будто люди не хотели объявляться, словно бы решили затаиться. В ту же минуту сыпанули из автоматов. Без передышки залился ручной пулемет.
Кто-то из солдат проник в соседний подъезд.
Подошел Коблов:
— Надо брать весь дом.
Старший лейтенант Агарков не знал, сколько потеряли в атаке, кто угодил во второй подъезд. Он плохо представлял, что и как надо делать, не принял никакого решения; разгоряченным сознанием дошел, что останавливаться нельзя. Перво-наперво — проникнуть в соседний подъезд… Щекотнула догадка, что главное — вести бой в ближнем тылу. Об остальном пусть думает капитан Веригин. И оттого, что понял, уяснил свою задачу, сделалось легко и свободно, потому что теперь можно было опасаться лишь за собственную жизнь. А такого опасения Михаил Агарков никогда не держал в голове, никогда об этом не думал. Да и что толку — думать? Думай не думай…
Сейчас надо занять весь дом, атаковать противника в сторону своих.
Старший лейтенант Агарков снова увидел рассвет, услышал, как грохочет и словно бы шевелится фронт, с поразительной отчетливостью услышал отдельные выстрелы, разрывы, похожие на вздохи-залпы тяжелых орудий на левом берегу Волги.
За стеной, в соседнем подъезде, опять сыпанули автоматы. Было похоже — встряхнули каменные голыши в большом железном коробе. И — голос!.. Резанул, ударил по ушам голос. В нем были и решимость, и отчаяние, и что-то еще, чему Агарков Михаил не знал названия. Не разобрал слов, но показалось — голос русский, боец крикнул в последней надежде… Изнутри к самому горлу подступило удушье. Вырвалось, опалило огнем:
— Впере-ед!
Команда была привычная, как глоток воды, но всякий раз она бросала людей на смерть, и оттого плескало холодом по ногам, жаром захлестывало голову. И не оставалось в ту минуту ничего, что роднит с жизнью.
— Вперед!
Пролом в стене, огненный ветер и огненный снег, огненная трасса прямо в лицо и опять каменная стена… Кромешная темнота, удары, крики, выстрелы. Голоса по-русски и по-немецки. Выстрелы полыхают мгновенными вспышками. Каждый выстрел — в глаза. Не видно, не разберешь — где свой, где чужой. Сбились в тесную кучу, хрипели, ломали друг друга:
— Лихарев, гляди!
— Франц, Франц! Комм цу мир!
И опять сделалось просторно. До слуха Михаила долетел стон и слабый голос:
— Тише, тише.
Рядом негромко спросили:
— Командир роты жив?
Семен Коблов. Ну да, Коблов… Хоть и тихо спрашивает — в голосе крутая сила. До чего здоров! Михаил Агарков и сам неплохой, а Семену Коблову завидует и удивляется: богатырь, да и только. Лишь один раз видел, как Семен Коблов вышел весь.
— Должно быть, жив, — отозвался Анисимов. — Ток што приказал поставить пулеметы на второй этаж.
Приказал? Это когда же? Михаил не помнит. Наверно, путает Анисимов.
Кто-то покашлял:
— Никакого второго этажа нет.
— Как так нет? — спросил Михаил. — Мне доложили — есть второй этаж!
Рядом опять застонали. Подошел Анисимов, привычно и деловито заплевал окурочек.
— Оно, значит, такое дело, товарищ старший лейтенант… Вчера и второй этаж был, и третий. А сегодня нетути. Доподлинно как слизнуло.
— Как так? — рассердился Михаил.
— А так, что, значит, бомбили наши. Вчера же. И второй, и третий этаж — доподлинно провалили. Подъездов четыре было, осталось два.
Кто-то сказал:
— Оба наши.
