— Франц пропал.
— Обермайер? Как пропал?
— А так пропал.
Закурили одну сигарету, пустили по рукам.
— Пропал, — повторил солдат. — Унтер-офицер Штоль считает — перебежал к русским.
Гофману отчего-то сделалось страшно. Гейнц Упиц растерянно побегал глазами:
— Не может быть!
Все тот же солдат, обжигаясь окурком, покашлял:
— Должно, во время артналета. Винтовка на месте, а Франца нет.
Помолчали. Гофман сказал:
— Они в плен не берут.
Один из сменщиков приподнялся, стал глядеть в сторону русских.
— Может, не берут, а может, и берут. А вот норму конины опять сократили: теперь будут давать только сто граммов.
На снега, на промороженные окопы и блиндажи опустились ранние сумерки. Гофман приподнялся, посмотрел, увидел разорванные тучи, кровянистый ветреный закат. До Германии без малого три тысячи километров, а до русских позиций сто шагов.
Что же будет?
Скорее бы в тепло, задремать, забыться…
В землянку набились тесно, пахло керосиновой копотью и кофе. На фанерном ящике, который служил унтер-офицеру Штолю столом, шатался тощий огонек, на заиндевелых стенах колыхались нелепые тени. Гофман протиснулся вперед, поднялся на носки, увидел мятый лист бумаги в руке унтер-офицера… В лицо Гофмана кто-то дышал табачной вонью, повторял одно и то же:
— Проклятье. Еще раз проклятье.
Лист бумаги опустился ближе к огню. Гофман испугался, что вот сейчас бумага загорится и ему не дадут пайку хлеба.
Солдаты напирали, унтер-офицер Штоль осаживал сердито:
— Форзихт! (Осторожно!)
Наклонялся над листом, выкликал фамилии:
— Лотар Фиш! Бруно Беккер!
Ящик сдвинули, огонек рванулся и погас.
— Вы не солдаты — стадо скотов! — заорал Штоль. — Убирайтесь ко всем чертям!
Опять зажгли коптилку, и опять унтер-офицер стал вызывать по фамилиям:
— Гефрайте Губе! Где Гефрайте Губе?
Гофман сказал:
— Господин унтер-офицер, Гейнц Упиц должен работать в похоронной команде.
— Упиц! Где Упиц?
Гейнц протянул кружку:
— Я, господин унтер-офицер. Я должен идти.
Ему плеснули горячего кофе, дали кусок хлеба.
— Оскар Шуберт!
Гейнц Упиц выпил свой кофе, но уходить медлил, и Гофман понял, как не хочется парню идти на мороз, таскать, сволакивать покойников. И зачем это? Надо бы просто складывать. В одно место. Шибануло, толкнуло в переносье: увидел, как волокут на плащ-палатке его, Гофмана. Услышал бормотанье пастора: «Господи, упокой убиенного сына твоего…»
Очнулся от мгновенного забытья, мотнул головой: черт побери!..
Нет, ему не сделалось страшно: лучше конец без мучений, чем мучения без конца. Но толкнулась в голову надежда: может, враки, что русские в плен не берут?
Унтер-офицер Штоль крикнул:
— Упиц, ты хочешь, чтобы я таскал покойников?
Солдат сунул хлеб за пазуху, решил: «Съем, когда вернусь».
Он шел, пахал ногами порошистый снег, чувствовал под собой неподатливый наст, но вдруг проваливался по колено, выволакивал ноги и снова проваливался… Шел ровняком, бездорожьем, спускался, сползал в траншеи, пробирался окопными переходами… Неожиданно очутился в тупике. Простуженный, промороженный голос окликнул:
— Стой. Кто это?
Гейнц Упиц увидел закутанного солдата, из-за плеча торчал штык.
— Ты кто? — спросил часовой.
Гейнц Упиц подумал вдруг, что вот сейчас этот солдат пырнет его в живот. И не будет никакого спроса-ответа. Вынесут, выбросят из траншеи, чтобы похоронная команда закопала его.
— Ты что, глухой? Или, может, спятил?
Часовой стащил с плеча винтовку. Гейнц видел, с какой неохотой он делает это, и решил, что солдат раздраженный, сейчас сделает шаг вперед, вонзит в него штык. Только потому, что не может уйти со своего поста.
— Я из похоронной команды, — объяснил Гейнц. — Иду в расположение первого батальона.
Часовой разразился длинным ругательством, махнул рукой:
— Шагов сто. Не угоди только к русским. — И засмеялся, захрипел, залаял: — Проклятье и еще раз — проклятье! Прошлой ночью мой старый камрад перепутал…
— Из нашей роты один ушел днем, — сказал Гейнц Упиц. — Два Железных креста за геройство… Кого-кого, а его советские комиссары шлепнут.
Часовой опять засмеялся:
— Сопляк. Ты совсем сопляк.
Гейнц ничего не ответил, стал карабкаться наверх. Часовой придержал его за шинель, попросил:
— У тебя хлеба нет?
Гейнц потянул, вырвал полу шинели. Сзади, в окопе, солдат сказал:
— Ты, парень, своего не упускай. В похоронной команде люди сыты и тепло одеты. У каждого покойника что-нибудь находится.
— Покойников обшаривают еще в окопах, тепленькими.
Часовой согласился:
— Это так, — и снова напомнил: — Шагов сто. Сгоревший грузовик. Там один из вашей команды уже дожидается.
Небо над головой было морозное, звездное. И вовсе это не звезды: кто-то прошелся из края в край, из конца в конец, и как пахарь из торбы бросает на пашню зерно, так невидимый большой человек раскидал по темному небу великое множество драгоценностей; они сверкают, лучатся холодным блеском, влекут к себе неживой обманчивой улыбкой, обещают и не даются…
