На следующий день Хуан снова послал Москалева в банк. Снова Геннадию пришлось расписываться в разных ведомостях и корешках квитков, в бумагах, украшенных гербом главного финансового учреждения страны, в журналах, очень похожих на вахтенные. Он делал то, чего не должен был делать. И понимал это. Но делал лишь потому, что так велел Хуан.
Когда Москалев вернулся через два часа и отдал Хуану бумаги, принесенные из банка, тот обрадованно вскинулся, словно собирался взлететь на ближайшее дерево и усесться на ветке.
— Молодец, русо!
Это горластое "Молодец, русо!" стало уже брендом поместья Хуана, чуть что — и оно звучало, как клич боевой трубы, подводящей очередной итог под его жизнью.
— Ты — мой компаньон, русо! — продолжал торжественно вещать Хуан. — Работай лучше, и ты будешь богатым.
При всех своих обещаниях сделать Геннадия богатым, Хуан не дал ему еще ни одного песо. Даже на сигареты, которые для всякого курящего человека были важнее и хлеба, и воды, вместе взятых, курильщик завтракать не будет, но обменяет на одну-единственную сигарету хлеб, кофе и порцию масла, и эту сигарету выкурит обязательно. Курево Геннадию приходилось добывать на окрестных тротуарах…
На следующий день он получил задание вновь отправиться в банк с очередной бумажной простынью…
Прошло три с лишним недели, без малого — месяц, Москалев стал в банке своим человеком, Хуана там забыли, знали уже только Москалева и принимали бумаги с его подписью.
Как-то утром он вышел за ворота, сделал это по какому-то внутреннему толчку, этакой биологической команде, способной управлять человеком. Утро было свежее, с жемчужной, стреляющей блестками живительной росой, вольно улегшейся на траве и ветках деревьев.
Было красиво… как во Владивостоке, — так красиво, в висках даже тепло поселилось. Геннадий не сдержал улыбки; он стоял посреди тротуара и дышал часто и сипло. Так всегда бывает после душной ночи.
Вдруг он услышал басовитый крик, раздавшийся на автобусной остановке:
— Москале-ев!
Благодарное, какое-то трогательное тепло, растекшееся у него в висках, исчезло. Кто зовет его?
Оказалось — не самый плохой человек на свете — Ширяев. Грузной трусцой Ширяев пересек улицу, держась за сердце, остановился около Геннадия.
— У-уф! — пробормотал он, захлебываясь собственной одышкой. — День, кажется, снова затевается жаркий.
— Чего же ты хочешь, Толя? Чили — страна жары, значит, и дни тут бывают такие, что уши от высокой температуры закручиваются в рогульки. Что, сердце прихватило?
— Не сердце, нет, — качнул головой Ширяев, — вес слишком большой, — он ткнул себя кулаком в грудь.
Вес у него был, как у медведя, — что-то между ста двадцатью и ста восьмидесятью килограммами, так полагал Геннадий, а поскольку рост был большой, около двух метров, то Ширяев не казался толстяком. Это был просто крупный, очень крупный человек. Из племени гигантов. Хотя настоящие гиганты бывали много крупнее.
— Как ты живешь, капитан? — отдышавшись и проглотив какой-то сладкий леденец, спросил Ширяев.
— Живу, как все, но очень часто не как все, скорее — поперек улицы. — Тут бы Москалеву улыбнуться, но лицо его как было озабоченным, даже мрачным, так озабоченным и мрачным продолжало оставаться. — Такое ощущение, будто я в какой-то мути барахтаюсь. Чувствую, что могу захлебнуться, но пока еще не захлебнулся.
— Вот этого момента и бойся. — Ширяев поднял указательный палец, потыкал им в воздух. — Мне тут сказали: твой соотечественник-русо ведет активную банковскую жизнь… В общем, тебя несколько раз видели в банке с бумагами и, так сказать, обратили внимание. И про твоего хозяина кое-что рассказали…
Геннадий почувствовал, как внутри у него что-то напряглось, натянулось до звона, сердце забилось так сильно, что его стало слышно даже в висках.
— И что хозяин мой?
— Обычный жулик, с местным чилийским окрасом. Эстефадор. Слышал про таких?
— Да уж… Просветили.
— В конце концов Хуан этот хапнет миллион долларов и спрячется где-нибудь на юге, на островах, а тебя, поскольку ты в банке понаоставлял отпечатков пальцев больше, чем положено, заставят отвечать. Так что делай выводы, Гена.
— Я уже ломаю голову, Толя, и не первый день.
— Чем он тебе дорог, Хуан твой золотой? Хорошие деньги платит, что ли?
— Пока ни одного песо не заплатил.
— И не бери, если что-то попытается заплатить. Себе дороже станется.
— Но мне же все-таки и курево надо, и на автобус, если вдруг потребуется съездить в посольство…
— В посольстве нас не ждут, Гена, ты сам прекрасно это понимаешь. Своей стране мы уже перестали быть нужны — это раз. И два — учись обходиться без курева. Ну и три, Гена, уходи от своего эстефадора, пока беда не взяла тебя за глотку. Беги, капитан, и чем быстрее, тем лучше.
— Обходиться без курева — штука трудная. Почти невозможная, Толя.
— И тем не менее. — Ширяев хлопнул Москалева ладонью по плечу, вздохнул устало. — Эх ты, русо! Слава богу, что я тебя нашел… А то ходил, ходил вокруг, да около, искал тебя — все без толку, уже собирался уезжать и вдруг вижу — ты из-за загородки вылезаешь.
— У тебя-то как дела?
