— Ни шатко ни валко. Самое главное, у меня наследник появился, Ванька. Растет не по дням, а по часам. Других радостей нету.
Из-за ограды раздался призывный, хрипловатый от позднего сна голос Хуана:
— Русо, ты где?
Вот и хозяин, который обещает его сделать богатым, — и сделает богаче… на несколько лет тюрьмы. Тогда у Геннадия вообще не останется сил, чтобы добраться до родной земли, до дома, где он может чувствовать себя спокойно и защищенно, до Ольги с Валеркой. Валерка уже стал, наверное, большим… В горле у Геннадия что-то хлюпнуло сыро, он закашлялся.
— Русо, ты где? — не унимался Хуан.
Геннадий протянул Ширяеву руку, потом обнял его.
— Ты не пропадай, — сказал ему Ширяев, — приезжай в гости. Картошки поедим, Родину вспомним, водки выпьем.
Москалев кивнул один раз, потом другой и, неловко споткнувшись о край тротуара, обложенный обломленным поверху бордюрным камнем, поспешил на противоположную сторону улицы, к Хуану.
Ширяев был прав. Хуан прямиком направлялся в очередную уголовную ловушку и тащил за собой Москалева, отведя ему роль человека, на которого можно перевести удар грома, предназначенный самому Хуану.
Хуан по-прежнему заставлял Москалева ходить в банк каждый день, заниматься там финансовым делопроизводством, расписываться за него в бумагах, хотя испанский язык Геннадий знал не настолько, чтобы читать мелкие пояснительные тексты, скрывающие много подводных камней, ям, нор, щелей, скрытых выступов и вообще уйму непонятного мусора, плавающего во всяких финансовых учреждениях, начиная с банков, кончая меняльными конторами и ларьками. Это в конце концов могло кончиться плохо…
Иногда Москалеву казалось, что кто-то острым взглядом пытается распороть ему рубашку на спине, и он ежился, будто от холода, ему хотелось оглянуться назад, но он не оглядывался…
Дни катились один за другим, горячие, с медным сияющим солнцем и пузырями, лопающимися в раскаленной пыли. Геннадий такие дни называл калиброванными, как ружейные стволы после стрельбы. Через неделю после встречи с Ширяевым он зашел в комнату к Хуану, застеленную диковинным ацтекским ковром.
— Хуан, я делаю все, что ты велишь, но денег у меня нет даже на сигареты.
— Я тебе не обещал деньги. — Хуан даже глазом не моргнул, произнося эти слова, он словно бы забыл о том, что говорил месяц назад. — Я тебе обещал крышу над головой, обеды в моем доме и долю в бизнесе, больше ничего не обещал. Но бизнес еще не заработал… Так что собирайся, русо, в банк.
Геннадий молча кивнул и покинул комнату Хуана: конец уже виден, вот он, находится совсем рядом, — отсюда надо спешно уходить. Все вещи его вмещались в один полиэтиленовый пакет, больше ничего не было, потому и не нужно было собирать что-либо — ни лишней обуви, ни запасных штанов, ни сменных рубашек, ни зонта он не имел, — был нищ и гол.
— Через десять минут я приготовлю тебе бумаги, русо! — крикнул ему вдогонку Хуан. — Будь готов!
— Ага, — сказал Геннадий и через десять минут был уже на улице. А еще через десять минут он отшагал от дома Хуана почти километр.
Он шел в порт.
Всякий раз проходя мимо порта, взбираясь на взгорбок, он видел, что два оставшихся от его флотилии катера еще продолжают болтаться на внутреннем рейде, и у него начинало больно щемить сердце. Катера были для него отломленными кусками Родины, земли, на которой он жил… Чилийцы, несмотря на то что моторы катеров были оживлены, а топливные баки заправлены по самую репку, так никуда и не отвели их, — скорее всего, не справились.
Может, их удастся вернуть в российскую собственность? Но для того, чтобы доставить их во Владивосток, вновь нужно зафрахтовать гигантский рефрижератор, самостоятельно катера океан не одолеют, да и горючего нет, и денег, чтобы купить его, тоже нет — ничего нет… Ничего, кроме пакета с бритвой, зубной щеткой, мылом, расческой и старыми резиновыми шлепанцами, который он держал в руке, нет.
Его тянуло на катера, ноги сами несли Геннадия в порт, в голубую бухту Сан-Антонио.
Пропуск в порт у него имелся, лежал в кармане рубашки — старый, реально действующий прямоугольник с тусклым фотоснимком в правом верхнем углу, — его не изъяли.
В проходной Москалев столкнулся с полицейским Джозефом. Джозеф не удержался, рассмеялся, широко раскрыв свою лошадиную пасть и чуть не вывернул себя наизнанку. Прижался спиной к стенке, пропуская в узком коридорчике Геннадия.
— Куда, русо?
— Пойду на катера посмотрю. Зубную пасту в каюте забыл.
— А-а-а… Я слышал, катера твои собираются перегонять в другое место.
— Ну и дураки будут, если перегонят. Россия потребует их вернуть, — не удержался от резкости Москалев, и Джозеф исчез. Будто его не было в проходной вовсе.
Как ни странно, даже лодчонка, на которой он покинул катер и приплыл к берегу, находилась на месте — как он привязал ее в самом углу причала к колу, вбитому в землю, так она там и находилась, и узел на веревке был родной, сооруженный Геннадием, — "двойной приморский", — таких узлов здесь не знали. И соответственно — не вязали.
