Машина тронулась с места и медленно поехала к выезду из лагеря.
– Внимание всем! Прикройте нас на главных воротах, – скомандовал Серов по рации, а потом повернулся к побледневшему офицеру и сказал по-испански: – Не беспокойтесь, господин полковник, вам ничто не угрожает, если вы будете благоразумны.
Серов сразу решил попытать счастья и проехать через главные ворота. Ему никак не хотелось, чтобы машину и мертвого сержанта нашли на территории лагеря. Вернее, он вообще предпочитал, чтобы все – и машина, и люди – бесследно исчезли. Алексей давно привык к тому, что интересы дела диктовали необходимость совершать циничные и необоснованно жестокие с общечеловеческой точки зрения поступки. Только раньше он получал приказы, которые принимал как нечто объективное и естественное, как, например, природные явления. Теперь же он впервые должен был в каждом отдельном случае сам становиться верховным судьей и слепым провидением для тех, кому выпала несчастливая доля встретиться с его группой в этой негостеприимной сельве. Разумеется, было просто принимать необходимые решения, которые сами вытекали из сложившейся ситуации. Например, сейчас на воротах он и его люди при малейшем подозрении со стороны караула начнут стрелять без предупреждения, и это можно будет списать на вынужденную оборону. В случае с языками ему, и только ему, Алексею Серову, придется отдать роковой приказ.
Все эти не совсем уместные мысли разом исчезли из его сознания, словно сухие листья с дерева, сорванные резким порывом ветра. Джип неумолимо приближался к ярко освещенным главным воротам. Серов для острастки ткнул в бок полковника дулом пистолета и, наклонившись к его уху, прошептал:
– Ведите себя естественно, полковник, и не делайте глупостей.
Скучавший в караульном застекленном кубе офицер вскочил по стойке «смирно», солдаты, следуя примеру командира, тоже враз окаменели, а между тем шлагбаум оставался закрытым. Серов еще сильнее ткнул полковника под ребра, так что тот аж подпрыгнул и непроизвольно поднял руку в нетерпеливом жесте. Офицер что-то крикнул, и балка шлагбаума тут же поползла вверх, похожая на огромную секундную стрелку, отсчитывающую мгновения жизни.
Они отвели пленников поглубже в лес, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств не всполошить лагерь. Языкам скрутили сзади руки пластиковыми хомутами, глаза завязали грязными тряпками, найденными в грузовике, а рты заклеили пластырем – обычный набор первичного психологического давления на пленного перед допросом. Малейшее лишнее движение или проявление минимального неповиновения тут же вознаграждались не сильными, но очень болезненными тычками, моментально приводившими человека в нужную кондицию.
Времени совершенно не оставалось, поэтому получить все необходимые сведения о полковнике Фонтекавада и генерале Ордоньесе следовало максимально быстро. Пришлось применить шоковую терапию, тем более что претендент на роль первой жертвы уже наметился. Интендант в чине капитана, взятый Пистоном и Хуком возле офицерского бара, сразу начал проявлять первые признаки нервного расстройства, а по дороге в глубь леса вообще съехал с катушек. В то время как майора и полковника привязывали к деревьям по краям небольшой прогалины, капитан катался в истерике по земле. С пленников сняли повязки, но кляпы из пластыря оставили на месте. Потом Пистон приподнял за шиворот барахтавшегося капитана и отодрал пластырь, закрывавший рот. Капитан тут же набрал в легкие побольше воздуха и изрыгнул на окружающих хаотичный набор из ругательств и проклятий. Это были его последние слова. Одной рукой все так же держа пленника на весу, Пистон неуловимым движением другой руки будто провел по подбородку капитана, и его голова, дернувшись в сторону, безжизненно свесилась вниз на неестественно вытянутой шее.
