Особенно ясно это стало с приездом небольшого двора, сопровождавшего императрицу Александру Фёдоровну. Конечно, всех разместили наилучшим образом. Хозяйка не ударила в грязь лицом. А гостья выказала самую пленительную благодарность, но… Елизавета Ксаверьевна знала, что стоит ей выйти от государыни, которую она, кстати, посещала каждый день, и с десяток дамских языков напомнят доброй Шарлотте, с кем она только что говорила, какой тут был скандал, и, если бы не положение графини, её вовсе не стоило бы пускать на августейший порог.
— Этот порог её собственный, — Александра Фёдоровна умела напомнить каждому его место. — Не забывайте, что графиня уступила нам свой дом.
Но вода камень точит. И Лиза даже в глазах государыни время от времени замечала огонёк оскорбительного любопытства.
Между тем она с ног сбилась, всё устраивая к августейшему удовольствию. Принимать императорскую чету, сотни гостей, иностранных представителей — большая честь, но и непереносимая ответственность. Тем более что в городе графиня оставалась без мужа.
Лиза поселилась в особняке Ольги Нарышкиной. Считала свояченицу подругой. Та не возражала. Напротив, поддерживала иллюзию. А сама незаметно вбивала клин между наместником и его женой. Обращала внимание графини на всякую неловкость или нервозность со стороны Михаила. Ему же, когда бывал в городе, смешком рассказывала о том, кто ухаживал за супругой. Особенно неприятно было выслушивать это об Александре Раевском, бывшем адъютанте Воронцова, кузене Елизаветы Ксаверьевны, близком друге её семьи… И пора бы указать на дверь, да не выгонишь.
— Говорят, Александр Николаевич вновь приехал? — Дамы вертелись перед большим круглым зеркалом в красноватой деревянной раме, закреплённой на двух пиках, как на спицах. — Странно, что он не в армии и не просится.
Лиза нахмурилась. Ей вовсе не нравилось присутствие кузена в Одессе в тот момент, когда муж находился далеко, и все её поступки — она предвидела — будут ему перетолкованы в самом дурном смысле.
— Зачем он пожаловал?
Ольга беспечно закинула голову в тюрбане с муаровыми цветами.
— Кинуться в ноги государю, просить новой службы. Ведь многие, кто прошёл по делу 14-го, прощены и возвращены в полки.
— Нет, — графиня задумчиво покачала головой. — Я его знаю, он служить не станет. Не может перенести над собой начальников.
— А начальниц? — Нарышкина лукаво заулыбалась. На полосатом диване корешком вверх валялся парижский журнал «Галатея», куда она поминутно заглядывала. — Это нестерпимо! В моде зигзаги, а мы все в цветах! Только платье успеет до нас дойти, как уже состарилось!
Лиза тоже перелистала несколько страниц.
— И на тюрбаны гонения. Ограничимся перьями.
Издание было прислано из лавки вместе с туалетами. Однако дамы подвергли критике каждую «новинку». На их лицах ясно читалось отчаяние.
— Нам не в чем выйти, когда государь объявит бал!
То, что объявит, не подлежало сомнению. Её величество слишком любит танцевать и чувствует себя после морских купаний гораздо лучше прежнего.
Ольга ворохом собрала туалеты и без всякого почтения всучила юной итальянке, привёзшей товар.
— Вот эти два ещё туда-сюда, и то если мы постараемся.
Девушка пыталась возражать, но её выставили за дверь. Какая наглость!
Были избраны наряды холодноватых стальных оттенков с рукавами — бараньими ножками и с покрывающими их отлогими воротниками.
— Думаю, мы всех затмим, — решила прекрасная егоза, беря графиню под руку.
— Даже петербургских дам.
— В особенности петербургских.
Обе засмеялись. Им впору было дружить, если бы Ольга не строила завоевательных планов. Она напоминала суетливую птичку: нижняя губка подобрана, маленькое тельце поминутно колышется, как огонёк свечи в шандале. Лиза чуть завидовала её стройности. Сама она округлилась и достигла того состояния, когда уже никто не скажет о даме: «молоденькая», но употребит слово «моложавая».
Тем не менее любили именно её. Нет, Ольгу тоже. Вон полицмейстер граф Пален перед отъездом в действующую армию пал на колени, умолял бежать с ним. А всего-то два раза поговорили…
Но Лизу — Лизу держали глубоко в сердце. Четыре года прошло, а Пушкин всё пишет элегии — будто встрепенётся среди рассеянностей жизни, вспомнит забытый идеал и снова с головой нырнёт в очередные дамские кружева, потому что память жжётся.
Ночью в открытое по жаре окно влетел камешек. На нём записка: «Я тут». Почерк знакомый до отвращения.
Графиня встала и затворила балкон. Новый ударился в стекло. Третий… десятый. Александр Раевский не был терпелив. Но если что-то считал своим, то уже не мог отпустить даже по слёзной просьбе.
— Что вам надобно?
— Спуститесь.
Молчание.
— Или я влезу.
— Вы с ума сошли. — Графиня накинула батистовую шаль с гладью — вышивка тяжелей ткани.
— Думали, я останусь в Белой Церкви, когда вас нет?
— За что вы меня преследуете?
— Я люблю вас. И вы, что бы ни говорили, любите меня. Это непоправимо.
— Непоправимо только ваше заблуждение. — Как её измучила наглая уверенность других людей, будто она их любит! Разве не в её воле разбираться со своим сердцем?
