— Я вспомнил, миссис Мидоуз рассказывала мне эту историю, — сказал он мистеру Киту. — Ведь ее вилла стоит на этой скале, так?
— Да, именно там. Кстати, когда снова будете у нее, не откажите в любезности, скажите ей что—нибудь особенно приятное de ma part[56]. При том как мне нравится эта леди, я вижусь с ней вдвое реже, чем мне хотелось бы — больше чем вдвое! Как она?
— Жалуется на мигрень.
— Мигрень? Совсем не похоже на миссис Мидоуз. Мне она всегда казалась сделанной из стальной проволоки. Наверное, с ребенком что—то не так.
— Может быть, — отозвался епископ. — Мне показалось, что она в нем души не чает.
Тут он припомнил подробности своего к ней визита, вспомнил то, что она говорила, — как, наверное, ей одиноко там, наверху. Странно! Почему—то все это время она не шла у него из головы. Он решил непременно заглянуть к ней в ближайшие дни.
Кит сказал:
— Я бы не решился встать между ней и ее ребенком. Это не женщина, а тигрица... Херд, вы весь день думаете о чем—то своем. Что с вами такое?
— Да, пожалуй, вы правы. Я попробую объяснить. Вам знакомы эти японские цветы... — начал он и снова умолк.
— Рад, что вы, наконец, спустились на землю. С землей—матушкой ничто не сравнится! Вы и представить себе не можете, сколько денег я потратил на японские цветы, особенно на луковицы, прежде чем убедился, что на этой почве они расти не могут.
— Нет, я говорю о бумажных цветах, которые мы во время загородных обедов клали в стоявшие на столах чашки с водой. Сами по себе они похожи на сморщившиеся клочья картона. А попав в воду, разбухают и расправляются, обращаясь в цветы самых неожиданных оттенков и очертаний. Вот чем я себя ощущаю — я словно бы раскрываюсь, приобретая какие—то иные оттенки. Новые проблемы, новые влияния — все сказывается на мне. Я начинаю думать, что нуждаюсь в совсем иных, свежих мерках. Порой мне становится чуть ли не стыдно...
— Стыдно? Дорогой мой Херд, это совершенно никуда не годится. Как вернетесь домой, непременно примите синюю пилюлю.
— Может быть все дело в южном ветре?
— Все и во всем винят беднягу сирокко. Насколько я понимаю, вы просто, сами того не сознавая, долго созревали для этих изменений. И что это значит? Только то, что вы растете. А тут стыдиться нечего... Ну вот, наконец—то! Мы пристанем вон к тому пляжику — видите? — на краю лощины. Можете высадиться на берег и осмотреть остатки курортного заведения с горячими водами. Когда—то веселое было место — театры, бальные залы, банкетные. Теперь туда никто не осмеливается соваться. Привидения! Возможно, повстречаете призрака. Что касается меня, я собираюсь поплавать. После разговоров на религиозные темы меня всегда тянет помыться. Вы ведь не обидитесь на меня за такие слова, правда?
Мистер Херд, поднимаясь с пляжа в горы, чувствовал, что он уже никогда ни на какие слова обидеться не сможет.
Скалой Дьявола заканчивался, словно обрывался, наиболее впечатляющий участок обрывистого непентинского берега. Этот могучий эскарп был его крайним аванпостом. Дальше берег спускался к морю волнистыми земляными скатами, кое—где рассеченными оврагами, промытыми в рыхлой почве потоками талой воды. Именно в устьи одного из таких сухих русл мистер Херд и сошел с лодки на твердую землю. Задыхаясь от немилосердного зноя, он двинулся вверх по извилистой тропке, когда—то ухоженной и благоустроенной, но теперь осыпавшейся и почти пропавшей.
Впереди на голом буроватом возвышении рисовались на фоне синего неба развалины. Затейливое строение, ныне заброшенное и пребывающее в бедственном состоянии. Штукатурка, разъеденная влажными морскими ветрами, отвалилась, обнажив небрежную каменную кладку такого же ржавого цвета, что и земля, на которой стояло здание и с которой оно казалось готовым да и норовившим сравняться. Все сколько—нибудь полезное и транспортабельное, все, что свидетельствовало о пребывании здесь человека, что напоминало о жизни и об удобствах —фарфоровые изразцы, резное дерево, оконные стекла, кровельный материал, мозаики и мраморные полы — все это увезли отсюда давным—давно. Дом стоял посреди полдневного зноя — голый, ободранный, обесчеловеченный. Не осталось ничего, способного порадовать глаз или воссоздать видения прежнего великолепия, ничего изящного или романтического, ничего, отзывавшегося суровым воинственным предназначением этого здания. То была современная руина, груда мусора, бесстыдный, фривольный скелет. Наспех построенные стены и зияющие оконные проемы приобрели почти непристойное выражение потасканной никчемности — словно заплесневелые кости какой—то давно забытой куртизанки выбрались из могилы проветриться и погреться на солнышке.
Осмотрев то, что осталось от претенциозного фасада, мистер Херд вошел внутрь.
