В клубе дым стоял коромыслом — ломались стулья, бились бутылки, сшибались со стен гравюры, посвященные спортивным сюжетам, — и все из—за смешного, но довольно скабрезного спича, в котором Европа противопоставлялась Австралии, произнесенного недавно прибывшим на остров членом новозеландской Палаты представителей, сразу после своего выступления удалившегося, хромая, к себе в гостиницу — с поврежденной скулой и подбитым глазом. Наиболее буйных завсегдатаев во время этого инцидента вытолкали из Клуба или разнесли по их жилищам. В Клубе осталось около половины членов — людей умеренных в отношении виски, но в той или иной степени все—таки надравшихся, как того требовал случай. Осталась лига картежников, среди которых выделялся мистер Мулен, раскрасневшийся и до того лихо соривший деньгами, что всякий, кто его видел, готов был поклясться, что он либо вот—вот получит наследство, либо уже завел шуры—муры с богатой женщиной. В другой комнате члены так называемой лиги похабников во главе с сомнительной репутации мистером Хопкинсом, обменивались сведениями, негожими для утонченного слуха. Артистическая лига, прискорбно оскудевшая после выдворения четырех ее обладающих наиболее развитым воображением и мужественностью представителей, особо отличившихся в потасовке, состояла теперь всего из двух молодых людей, одного литератора и одного же литературного критика, оба сидели в углу и в скорбных тонах беседовали о колористических соотношениях.
Не примыкавшие к этим сообществам завсегдатаи по обыкновению расположились в самых удобных креслах, выставленных на балкон. Они неторопливо, как положено джентльменам, потягивали виски и все никак не могли нашутиться над бедным маленьким норвежским профессором с его ошибочными подсчетами. Один из них, появлявшийся на Непенте через неравные промежутки времени, свежий, точно Анакреон, престарелый пьяница, которого все знали под именем Чарли и которого даже старейшие из жителей острова помнили только в одном состоянии — в состоянии благодушного подпития, говорил профессору:
— Вместо того, чтобы постыдным образом накачиваться виски, вы бы лучше отправились путешествовать. Тогда бы вы научились не выставлять себя на посмешище, как сегодня с этим пеплом. Тоже, нашли о чем толковать, о вулканах! Да вы когда—нибудь видели Пич—лэйк на Тринидаде? Жуткое, кстати, место, этот Тринидад. Совершенно невозможно понять, где ты, собственно говоря, находишься. Хотя не могу сказать, чтобы сам я много чего на нем видел. Я там все больше спал, джентльмены, или был пьян. По большей части и то, и другое. Но когда плывешь вокруг него — в глаза так и лезут сплошные углы и прочее. Чтобы представить себе, как это выглядит, надо взять, к примеру, банан и разрезать его пополам, а потом еще пополам и еще — банан, заметьте, должен оставаться все того же размера, — или представьте, что вы чистите картофелину, все чистите и чистите — ну, а теперь—то вас с какой стати смех разбирает, господин профессор?
— Я подумал, что если Тринидад таков, как вы рассказываете, интересно было бы начертить его карту.
— Интересно? Не то слово. Адов труд. Я бы не взялся за такую работу даже ради того, чтобы порадовать мою бедную старушку—мать, которая скончалась пятьдесят лет назад. Были когда—нибудь на Тринидаде, мистер Ричардс? А вы, мистер Уайт? Ну хоть кто—нибудь был? Что, никто на Тринидад не заглядывал? Надо побольше путешествовать, джентльмены. А вы что скажете, мистер Сэмюэль?
— Сроду не был западнее Марбл—Арч[59]. Но один мой друг владел где—то там ранчо. И однажды подстрелил скунса. Представляете, мистер Уайт, скунса.
— Скунса? Чтоб я пропал! Зачем он это сделал? На черта ему сдался скунс? Я думал, скунсы охраняются законом, они же отпугивают гремучих змей. Разве не так, Чарли?
— Змей. Видели бы вы каковы они на Тринидаде. Змей. Не сойти мне с этого места! Жуткое место, этот ваш Тринидад. Кругом сплошные углы и прочее...
— Нет, вы мне скажите, Чарли, для чего тому малому с ранчо понадобилась гремучая змея?
— Не могу знать, сынок. Может, матушке думал в подарок послать. Или не хотел, чтобы скунс откусил ей хвост, понимаете?
— Понимаю.
— Они свои хвосты знаете как берегут? Мне рассказывали —боятся щекотки, точно красные девицы.
— Неужто так сильно?
— А я вот считаю, что нельзя говорить об углах, описывая остров или даже континент, — разве что в иносказательном смысле, для красоты слога. Я преподаю геометрию, я всю жизнь среди углов прожил, и тридцать пять юношей из моего класса хоть сейчас присягнут, что мои отношения с углами, большими и малыми, всегда были безупречны. Я готов допустить, что углы существуют повсюду, и что человек, которому нравится водить с ними компанию, может напороться на них в самом неожиданном месте. Но разглядеть их бывает трудно, если только нарочно не искать. Я думаю, Чарли и на Тринидаде их нарочно искал.
— Я сказал, углы и прочее, а я от своих слов никогда не отказываюсь. И прочее. Так что будьте любезны начертить вашу карту соответственно, господин профессор!
