— И рад бы да не могу. Мне просто не вылезти из этого кресла, черт бы его побрал. Если я сдвинусь хотя бы на дюйм, я тут же свалюсь. Если честно, я и головы—то уже повернуть не способен. Мне очень жаль. Вы ведь на меня не рассердитесь, правда?
— Черт! Незадача какая. А может, вы с собой как—нибудь кресло прихватите? Говорю вам, меня сию минуту стошнит.
— Только не здесь, не здесь! Третья налево. Нет, право же, друг мой, неужели вы не способны продержаться еще немного? Хоть раз в жизни показать себя разумным человеком? Один—единственный раз? Вы только послушайте, что несут там на балконе эти упившиеся психи...
— Так что вы сделали с тем скунсом, Чарли?
— И знал бы, так не сказал, молодой человек. Я обещал своей матушке никому про это не рассказывать. Может в другой раз, когда мне удастся выпить немного. Это такая умора!
— Не следовало вам щекотать девиц, Чарли. Это невежливо, в вашем—то возрасте...
Где—то после полуночи все разошлись — некоторые на четвереньках, некоторые сохраняя подобие прямохождения. Но когда назавтра, при трезвом свете утра, в помещение Клуба пришел, чтобы выгрести мусор, уборщик, он с удивлением обнаружил под одним из столов полулежащего человека. То был молодой норвежский профессор. Он лежал, облокотясь на локоть, растрепанный, нимало не сонный, с вдохновенно блестящими глазами, и острием штопора вычерчивал нечто, похожее на клубок параллелограммов и конических сечений. Он заявил, что это карта Тринидада.
Что касается мисс Уилберфорс, то она становилась настоящей проблемой.
В очередной раз ей удалось ужаснуть почтенную публику. В очередной раз она нарушила общественное спокойствие, прервав факельное шествие обычными своими, а вернее совсем необычными выходками, подробное описание которых, возможно, и повеселило бы несколько падших душ, но большей части порядочных читателей наверняка показалось бы оскорбительным. Чаша терпения наполнилась и даже перелилась через край. Ей снова пришлось скоротать ночь в кутузке. Спрошенная о том, какими мотивами она руководствовалась во время этого инцидента, мисс Уилберфорс простодушно обвинила во всем темноту, которая, как она сказала, ввергла ее в заблуждения, заставив думать, что уже наступила ночь; "а ночью, сами понимаете...".
Это, как заметил с присущей ему юридической тонкостью суждения синьор Малипиццо, можно считать объяснением, но не оправданием. Как долго еще, — вопросил он с изящным цицероновским жестом негодующего красноречия, — как долго будет сносить иностранная колония Непенте присутствие в своей среде подобного оскорбления всяческой женственности?
Так говорил Судья, хорошо понимавший, чего ожидают от человека, занимающего его положение. В глубине души он меньше всего хотел, чтобы она покинула остров; он был в восторге от ее возмутительного поведения; он надеялся, что мисс Уилберфорс проживет на острове еще сто лет. Во—первых, это позволяло ему время от времени получать подношения от многочисленных бакалейщиков и виноторговцев, сколотивших состояния, поставляя ей напитки по неслыханным ценам — и с помощью такой хитроумной тактики, надеявшихся превратить Судью в своего союзника. Во—вторых и в главных, каждый новый скандал подобного рода давал Судье новую возможность посадить мисс Уилберфорс под замок — на время. Только на время. Потому что утром мистер Кит непременно вносил за нее залог, что увеличивало средства Судьи на очередные пятьдесят франков.
Именно это и произошло. Мистер Кит выкупил ее в тридцать четвертый раз. Протрезвевшая мисс Уилберфорс вновь обрела свободу.
И Герцогиня, и госпожа Стейнлин жалели ее, как только женщина может жалеть женщину. Обе молились своим Богам, лютеранскому и англиканскому, чтобы она узрила ошибочность путей своих или же, если узрить у нее не получится, чтобы какой—нибудь счастливый случай удалил ее с острова, а если и случая не подвернется, то чтобы на нее налетела повозка и немного ее покалечила — совсем немного, неопасно, но до такой степени, чтобы сделать для нее необходимым постоянное затворничество, которое избавит от нее общество. Любящие быструю езду непентинцы то и дело уродовали невнимательных пешеходов, это был самый распространенный на острове вид несчастного случая. Мисс Уилберфорс — песчинка в глазу, позор женского сословия — оставалась целехонька. Какое—то проказливое божество направляло ее неверную поступь.
