— Я перечитывал недавно письма Сенеки{166}. Это был приверженец какао, притворившийся древним римлянином. Препротивный ханжа! Людям следовало бы читать Сенеку вместо того, чтобы о нём рассуждать.
Ван Коппен заметил:
— То, что человек утверждает, в большей мере соответствует истине, чем то, что существует в реальности. Я поседел, пытаясь внушить моим соотечественникам понимание того, что реальность далеко не так убедительна, как выдумка.
— В определённой атмосфере, — со смехом сказал епископ, — всё становится истинным. Будь вы неправы, мистер ван Коппен, где бы были наши поэты и романисты?
— А сейчас они где? — поинтересовался американец.
— Как может человек породить нечто, чего в нём самом никогда не было? — продолжал мистер Херд. — Как может он создать гармонию, если сам негармоничен? В этом случае речь может идти лишь о степени доверия к нему, о правдободо… подобобии…
— В жизни не слышал более глубокого замечания, Коппен, что нет, то нет, и более тонкого, даже от вас. И от вас тоже не слышал, Херд. Я могу к нему кое-что добавить. Мне сегодня случилось беседовать с одним господином о сценическом искусстве. Я сказал, что всегда с грустью наблюдаю за людьми из плоти и крови, притворяющимися королями и королевами. Потому что у них всё равно ничего выйти не может. Ни один разумный человек им не поверит. А вот когда смотришь некоторые местные представления театра марионеток, иллюзия возникает полная. Почему же кукольный театр убедительнее «Комеди-Франсез»? Потому что он гораздо дальше ушёл от реальности. В нём столько притворства, что вы уже перестаёте ему сопротивляться. Сдаётесь без всяких усилий. Вы готовы, вам даже не терпится уступить невероятному. И как только вы это сделали, все прочее, пользуясь вашим выражением, происходит самой собой.
— Вся жизнь это уступка невероятному, — несколько туманно высказался епископ.
Мистер Ричардс заметил:
— К таким вопросам следует подходить с открытым разумом. А открытый разум, джентльмены, не обязательно является пустым.
— Очень тонкое различение!
— И прекрасно. Мистер Кит предлагает уничтожить театры. Присоединяюсь. Нет ничего проще. Позвольте мне набросать памятную записку, которую мы подадим в Палату лордов. Мы будем взывать к нравственному чувству. Я знаю, как следует излагать подобные вещи. «Настоящим податели прошения сего по соизволению Божию смиренно протестуют против чрезмерного обилия поцелуев на сцене» — а! Кстати о поцелуях, вон идёт наш друг, дон Франческо. Он подпишет нам памятную записку, а мы засвидетельствуем подпись под присягой. Против монсиньора ни одному англичанину не устоять. Да и с торжественной присягой ничто не сравнится. Люди почему-то считают, что присягающий сам в неё верит.
Названный благодушный персонаж, достойно ступая, спустился по лестнице и приветствовал общество звучным:
— Pax Vobiscum![76]
Впрочем, уговорить его остаться на долгий срок не удалось. Весь день он прохлопотал вокруг Герцогини, угрожавшей теперь присоединиться к Моравским братьям, до того её расстроила приключившаяся с нею безделица. Разумеется, дон Франческо не относился к её угрозам серьёзно, однако, как всякий хорошо обученный священнослужитель, он ничего не принимал на веру, а во всём, что касается женщин, готов был к любым неожиданностям.
— Всего один стакан! — сказал Кит.
— Позвольте мне выпить за ваше здоровье, пока мы ещё не расстались, — прибавил епископ. — Мне жалко вас покидать. Но наша дружба на этом не кончится. Мы встретимся в сентябре, в сезон винограда, Кит меня уговорил. Я словно воск в его руках. А вашу улыбку, дон Франческо, я увезу с собой за море. Всего один стакан!
Дон Франческо выпил даже два и, влекомый долгом, удалился, — обернувшись на верху лестницы, чтобы шутливым жестом благословить всю компанию.
— Не оставляйте наполовину пустой бутылки, — взмолился вслед ему Кит. — У неё вид становится какой-то неряшливый.
— И очень несчастный, — присоединился к нему епископ. — Подумать только! Какое редкое зрелище. По-моему, я вижу две лампы вместо одной. Наверное, переел абрикосов.
— Или перетрудили глаза чрезмерным купанием, — вставил Кит. — Со мной такое временами случалось. Лучшее лекарство — темнота. Она успокаивает зрительный нерв.
— Так может быть погуляем немного снаружи? — предложил Денис.
Когда они вдвоём выбрались из пещеры на ночной воздух, было уже за полночь. Прохладный северный ветер продувал рыночную площадь. Епископа переполняло чувство — явственное, всепобеждающее — вопиюще уморительной незначительности всего на свете. Тут он заметил луну.
