ИВАН БОРОДУЛИН полностью

Не долго размышляя, мы тут же нацелились на дру­гую баржу, на сей раз спрятались — забились за чьи-то объемистые узлы.

Отплыли. А через час нас догнали фашистские само­леты. Они швыряли бомбы и стреляли, как на учебном полигоне. V

Катер, буксировавший нашу баржу, загорелся и через некоторое время затонул.

За войну мне пришлось побывать в разных передел­ках, видеть кровь и смерть, но никогда я не испытывал такой беспомощности, такого ужаса, как тогда, на Онеж­ском озере. Набитая людьми баржа, лишенная возмож­ности двигаться, огромной мишенью покачивалась

• п

на волнах, и гитлеровские летчики делали все, что хоте­ли. Крики раненых, стоны, паника. Мы, трое парней, а этом аду не отличались от женщин — тоже кричали, ругались, чего-то требовали и смертельно трусили.

Самолеты исчезли, и вскоре к нам подошел буксир. Оказалось, что он тоже осиротел — воздушные бандиты потопили его баржу, ту самую баржу, откуда нас выгнал патруль и на которой плыли дети. Теперь катер подхва­тил нашу израненную посудину.

Наступили сумерки, и понемногу все успокоилось. Оказали первую помощь раненым, накрыли убитых, а на рассвете причалили к пристани поселка Стеклянное, что в устье реки Водлы. Потом мы опять плыли на кате­ре вверх по реке, километров двенадцать протопали пешком и усталые, голодные, небритые ввалились к моей тетке, нашедшей пристанище в районном городке Каре­лии — Пудоже.

Призвал нас в армию Пудожский райвоенкомат, при­чем совсем не так, как нам хотелось и мечталось. Узнав, что я и Пантелеев владеем немецким языком, а Власов в совершенстве знает финский — Сергей был финном по национальности, хотя и носил русскую фамилию,— военком весело переглянулся со своими помощниками и тут же проводил нас в соседнюю комнату, где орудо­вала медицинская комиссия.

Хирург-старичок придирчиво, минут десять ощупы­вал наши мускулы, заставлял приседать и довольно хмы­кал. Не менее дотошно выслушивала и выстукивала нас женщина-терапевт. А мы, поеживаясь от наготы, хотели провалиться сквозь землю — врач была молоденькая и симпатичная.

После медосмотра и нервного двадцатиминутного ожидания в коридоре всех троих вызвали и объявили,

И

что мы направляемся в специальное училище. Ехать надо сегодня же, взяв в дорогу самое необходимое. Нам вру­чили путевки и московский адрес, по которому надлежа­ло явиться.

Так для меня началась новая жизнь, жизнь военного человека, для которого главным стимулом и мерилом поступков и действий стал боевой приказ.

ГЛАВА Ц V О Р А Я

РАЗВЕДШКОЛА

Дорога уводила нас к неведомому. Газогенераторная полуторка резво бежала на Каргополь — через Петроза­водск пути уже не было.

Стоял сентябрь, бабье лето. Багряный лес дышал кра­сотой и свежестью. Изумрудом светились луга. Как-то не верилось, что мы солдаты и едем на войну.

Машина наша оказалась шустрой лишь на ровной до­роге, а как только встречался подъем, она натужно ур­чала и никак не хотела лезть в горку.

Немолодой усатый шофер в таких случаях отворял дверцу кабины и начинал энергично материться. И мы уже знали, что надо открывать крышку бункера и длин­ной кочергой шуровать удушливую топку, подбрасывая туда сухие березовые кубики — этого добра было у нас целый кузов.

Поддав таким образом газу, мы снова исправно дви­гались вперед.

На станции Няндома мы сели в поезд и без приклю­чений добрались до столицы.

В спецучилище нас снова отправили на медицинский осмотр. Я и Сергей прошли строгую комиссию без сучка и задоринки, а Володьку, к великой нашей горести, за­браковали. Подвело его давнее мальчишечье баловст­во— наколотый на руке маленький синий якорь: выпуск­никам училища, как нам пояснили, не полагалось иметь татуировок или иных особых примет — они могут сы­грать роковую роль в дальнейшей судьбе разведчика.

и

В тот день мы простились с Володькой навсегда, а много лет спустя я узнал, что синий якорек не помешал Володе Пантелееву стать настоящим солдатом. В 1942 го­ду разведчик Первой Карельской партизанской бригады Пантелеев в тылу врага был раненым захвачен в плен и повешен за ноги между двумя березами. Володька, мой горячий и шалопутный друг, умер героем.

Занятия в училище проходили, наверное, двадцать четыре часа в сутки. Вся учеба в разведшколе представ­ляется как многодневный и стремительный кросс по незнакомой и пересеченной местности. Мы до обалде­ния шлифовали и совершенствовали свой немецкий вы­говор, стремясь избавиться от предательского акцента; учились владеть ножом, что, к моему удивлению, дей­ствительно было наукой; стреляли из всех видов оружия, начиная с пистолета «Вальтер» и кончая зенитной пуш­кой. Часто вместе с нашими преподавателями мы доби­рались до границы, именуемой пределом физической усталости. Поздней ночью, вернувшись с очередного за­нятия, мы, как лунатики, раздевались, падали в кровати, не чувствуя рук и ног, и проваливались в сон. Но что удивительно: стоило через полчаса после отбоя сыграть тревогу, мы вскакивали и, автоматически напяливая одежду, бежали к пирамиде с винтовками, будто бы только и ждали сигнала.