ИВАН БОРОДУЛИН полностью

Потом мы прошли по черным улицам города, про­пахшим дымом и подгоревшей рыбой, спустились к при­чалу порта и погрузились на катера. Несколько позд­нее— наш катер подходил к мысу Мишуков — из-за сопок снова показались немецкие самолеты и снова за­выли сирены. На город обрушивался очередной бом-Зовый удар.

Дорога к фронту петляла между сопками, то круто поднимаясь, то сбегая в долины. Клейкие листочки кар­ликовых березок пахли весной. Мы шли небольшими, то два-три человека, группами и настороженно следили,

е появятся ли самолеты. Нас предупредили, что гитле­ровские летчики не упускают возможности поохотиться

а дороге.

Отшагав километров тридцать, мы подошли к речке У ре. Из воды торчали остатки обуглившихся свай — 1идно, мост разбомбили. Однако переправа действова­ла! Она поразила меня своей простотой и необычностью. Мост находился под водой! Потом я узнал, что эту пере-|раву придумал^ саперы, которым надоело по несколь­ку раз в сутки восстанавливать мост. Сложенная из кам­ней и прикрытая водой, дорога не была видна с воздухе и служила безотказно. Во всяком случае, я переправился через Уру, не замочив шинели.

Заполярным летом, когда солнце не уходит с неба, приезжему человеку трудно угадывать, что на дворе: утро, полдень или вечер. Мне и теперь не вспомнить, в какое время суток мы подошли к долине на 51-м ки­лометре дороги от Мурманска. Но до сих пор стоит в глазах та страшная, поразившая меня картина. Долина была полем недавнего и жестокого боя. Во многих ме­стах еще лежали трупы в шинелях мышиного цвета. Упругий ветерок плотно вбивал в нос какой-то странный сладковатый запах, напомнивший мне глубокий сухой колодец в деревне, куда мы, мальчишки, озорства ради сбрасывали кошек.

Я спустился напиться к небольшому озерцу, накло­нился к воде и отшатнулся: там тоже были мышиные шинели.

Вскоре я узнал, что незадолго до моего приезда на Север немецкие дивизии предприняли на Мурман­ском направлении еще одно наступление. Однако наши стрелковые дивизии, морская пехота Северного флота, пограничники сумели сдержать горных егерей. Апрель-ско-майское наступление гитлеровцев закончилось про­валом и крупными потерями.

Нелегко пришлось в этих боях 10-й гвардейской.

В некоторых стрелковых ротах осталось по 20—25 че­ловек. Отдельные участки длиной в километр обороняли всего три-четыре пулеметчика.

Новое пополнение, то есть нашу группу, в дивизии встретили приветливо. Командир 10-й гвардейской гене­рал Худалов обошел строй, поздравил нас со вступле-

PAGE31

нием в гвардейскую семью и пожелал успеха. В каких-нибудь полчаса представители полков разобрали вновь прибывших солдат и офицеров.

Меня пригласили на командный пункт, и присутство­вавший здесь майор — это был командир 28-го стрелко­вого полка — предложил мне принять командование полковой разведкой, которая к тому времени осталась без офицеров. Я дал согласие и тут же получил задание укомплектовать взвод разведки.

Штаб 28-го полка находился на высоте, имевшей ко­дированное название Шпиль. В сопровождении ординар­ца командира полка я отправился в землянку, где жили разведчики. Их было трое, оставшихся в живых после недавних боев. Один оплетал березовыми ветками стену землянки, двое других ладили верхние нары. Мельком подумал, что ребята затеяли пустое — из кривых и тон­ких березок вряд ли можно соорудить крепкое ложе на пять-шесть человек.

Разведчики отложили работу. Один из них — Геор­гий Гордеев — заметно обрадовался моему появлению. Как я узнал позднее, он был пока за главного, но дол­жен был ехать, в офицерское училище и с нетерпением ждал себе замену. Двое других поздоровались хмуро и сдержанно — что-то им, видимо, не понравилось. По одежде и фронтовой бывалости я заметно проигры­вал— у всех троих на гимнастерках сверкали новенькие ордена Отечественной войны, у меня ж на груди кроме пуговиц ничего не было.

Старшина Гордеев был в полку личностью выдаю­щейся. Его знали как бесстрашного и хитрого разведчи­ка. На счету Георгия уже числились четыре «языка» и де­сятки уничтоженных фрицев. С ним здоровался за руку сам генерал Худалов.

32

Небольшой плотный паренек с рыжей и кудлатой ше­велюрой— звали его Николай Расохин — тоже был из­вестен не только в полку и дивизии. Его фамилию, как оказалось, знали и немцы.

Третьего разведчика, чуть наивного парня среднего роста, с белыми выгоревшими волосами, живыми глаза­ми, с вологодским говорком, звали Дмитрием Доро­феевым.

Сейчас эта знамё*1итая в полку троица разглядывала меня с настороженностью, будто бы спрашивая: «Каков ты, новый человек? Сумеешь ли ты заменить тех, кого мы потеряли? Не сдрейфишь ли в трудную секунду? А может, туда, где опасно, вместо себя пошлешь дру­гого?»

Я читал эти немые вопросы и понимал их естествен­ность— ведь совсем недавно эти ребята похоронили своих боевых товарищей.

— С нами будете жить, старшина, или в лейтенант­ской землянке? — нарушил молчание Дорофеев.

— С вами. Война, и одному трудно.

Чтобы поддержать как-то разговор, я поинтересо­вался:

— А где ваш лейтенант?

— Отбыл в госпиталь. Он без кольчуги работал.

— Понятно.