Кстати мать изучив статистику моей успеваемости отреагировала даже не спокойно, но легко, сказав что-то вроде: – «Ну что же, Ваня – ты всегда был творческой натурой…». Тогда мне наконец стало отчетливо ясно, что развод родителей окончен. Ведь сейчас мать виделась мне неким отдельным или даже чужим существом и ее взгляд на мир, теперь не мог поколебать какой бы то ни было внешний раздражитель. Единственное что осталось для меня загадкой – почему мать развелась с отцом, а я чувствую будто это произошло со мной. Или может быть мне просто так казалось?
В любом случае за эти несколько месяцев мать очень изменилась. Эта ее умеренность и собранность уже не открывалась тем теплом, что прежде. Теперь она казалась мне величественней недоступней и горделивей, а после смены привычной прически на короткое каре и вовсе стала напоминать снежную королеву.
Отец же тем временем стал совсем тихим, но не подавленным, а скорее «бесцветным», словно всем своим видом говорил, что не хочет выделяться. Все больше читал Блаватскую и Гурджиева, а цитировал почему-то Набокова и Салтыкова-Щедрина, наверное, считал, что это мне более по возрасту (или сознанию). По специальности устроиться не смог и теперь работал сторожем в военкомате и все больше походил на папу, а не на отца. Хотя сторожу с высшим образованием монашеская дымка приятия философа практика, даже к лицу и рассеянность понятий и восторг по поводу мелочей более никому не доступных, тоже. Оправившись от развода, папа конечно чуть поседел и схуднул, но теперь стал глубоко спокойным, легким и по стариковски теплым, он сильно постарел тогда.
В начале марта 98-го мать предприняла новый выпад, к которому я не был готов совершенно. Она взяла отпуск с последующим увольнением, дождалась расчета и укатила в Новосибирск к матери, то есть моей бабушке, оставив для меня только короткую записку в почтовом ящике.
Оказывается, я нуждался в матери больше чем сам о том думал и ходил ошалелый целую неделю. Дело оказалось не только в том, что я заскучал, но с ее увольнением еще и в школе начался кавардак. Причиной тому стала Копейкина Антонина Семеновна –учительница математики, теперь занявшая место матери на должности завуча. Я уж не знаю с чего ее прорвало, но только теперь она стала цепляется по пустякам и занижать мои оценки при том что ни с алгеброй, ни с геометрией прежде у меня проблем не было, во всяком случае не больше чем у других моих одноклассников. В общем атмосфера все накалялась, кстати в опалу точно так же, как и я неожиданно, попали еще трое из класса, эти выделялись особенно слабой успеваемостью. В итоге дело дошло до того, что в конце мая, в канун экзаменов для выпуска из девятого класса, она собрала нас в своем кабинете и открытым текстом выдала: – «Вам не нужно идти в десятый класс! Кого увижу на следующий год выпущу со справкой!». По-моему, доступней некуда! Если по поводу моих коллег по опале у меня вопросов не было, то на свой счет я проконсультировался с единственным учителем которого по-настоящему уважал Петром Петровичем – нашим историком. Тот совершенно свободно разъяснил, что у Антонины давно накопилась масса вопросов, к моей матери, которые она не могла себе позволить задавать прежде. И теперь они сыпятся на мою голову в качестве этой неприязни. В общем Антонина Семеновна, как и всякая новая власть, взялась за чистку рядов по собственному разумению, эти трое неуспевающих – портили ей статистику, а я – настроение.
Месяц спустя получив аттестат об окончании девяти классов, я со спокойным сердцем забрал документы и унес их в местное профессиональное училище. И хотя это и считалось некой наклонной, прокатившись по которой стереотип приводит всякого к неизбежному проклятью рода человеческого – занятости исключительно физическим трудом, мне было все равно. Хотя даже не все равно, скорее я это рассматривал как демарш. Глупо конечно, но мне думается дело было даже не в неприязни Антонины Семеновны, скорее мне больше хотелось насолить матери так небрежно поступившей и даже не удостоившей меня своим прощаньем перед отъездом. И это типично детское: «…вот когда узнает, что ее сын даже не окончил школу, вот тогда…», а что произойдет тогда, уже значения не имело – просто грел этот дурацкий импульс и на этом все.
В новое лето я вышел таким свободным каким прежде и представить не мог. Не важно, что впереди была другая учеба, ведь я не знал, что она из себя представляет, но просто заблаговременно предвкушал нечто гораздо более лучшее чем ненавистная школа, от одной мысли о которой портилось настроение.
Время лета, как водится, утекало быстрее чем любое другое и пока оно не иссякло совсем зрела необходимость что-то предпринимать. Тем более что закончившаяся линия резких скачков, проявила нужду в деньгах острее прежнего.
