– А мы и не знали, – с сожалением протянула Галя.
– Неужели я не говорил, что знаком с вдовой Волошина?.. Это поразительная женщина! Сорок лет сражается с хамством. Максимилиан Александрович завещал свой дом Союзу писателей. Власти превратили его в дом творчества, но вдове много лет ни копейки не платили. Мало того – задумали устроить в студии Волошина биллиардную. Это рядом с его акварелями! Мария Степановна согласилась: хорошо, мол, пожалуйста. Только сначала вам придётся мой труп из петли вытащить. Отступились… В войну она немцев не испугалась. Всё уберегла – вещи, картины. А огромный гипсовый муляж египетской царицы Таиах в саду закопала. Уд-дивительная женщина, настоящая женщина!
Когда Ефремов волновался, он немного бледнел и сильнее заикался.
– Надо выпить элениум, – строго сказала Таисия Иосифовна.
– Т-ты расскажи, к-как добиралась с Марьей Степановной в Коктебель, а я отыщу всё сам.
Оказывается, лет десять назад Волошина гостила у Ефремовых. Потом они летели в Симферополь – причем Мария Степановна впервые села в самолет. Рейс не задался, их сажали на запасные аэродромы, не кормили. В Симферополе не подали автобус, пришлось заночевать в стоге сена. Очень неудобно и голодно. И всё-таки Волошина не унывала и восторгалась полётом, как девочка!
Бесшумно, словно слон из джунглей, появился Иван Антонович. Улыбаясь и кивая, дослушал рассказ жены.
– Теперь видите, какое знакомство упустили?
– Что ж делать… В будущем году исправим ошибку.
– Ну, что вы! До будущего года она может и не дожить. Очень уж старенькая… Вы Волошина-то читали?
– Где его достанешь?
– Ладно, я дам. Волошина следует читать. Вот вы всё плачетесь, что не печатают. А Максимилиан Александрович по этому поводу сказал примерно так: «Хорошо при жизни быть не толстым томом, а переписываемой от руки тетрадкой».
– Так это ж – Волошин…
– А вы – Ахметов. Фамилия ничуть не хуже. Было бы что сказать… На могилу Волошина до сих пор ходят местные татары и привязывают пёстрые лоскутки, как святому….
– А Галя ездила в Старый Крым на могилу Грина.
– Я на ней была лет пятнадцать назад, – оживилась Таисия Иосифовна. – Еле отыскала… Там ещё алыча молоденькая росла.
– Теперь на могиле чугунная ограда, простой прямоугольный обелиск, портрет в овале. Алыча разрослась в громадное тенистое дерево. Ягоды созрели, я сорвала несколько. И вам привезла.
Галя развернула пакетик и передала Ивану Антоновичу. Тот с любопытством потрогал тёмную ягодку, показал жене.
– Вот бы высадить косточку. Алыча с могилы Грина!
– Холодно здесь, – посомневался я, – не будет расти…
– Да, жалко…
– А рядом могила какого-то Охотникова, – продолжала Галя. – На обратной стороне роскошного памятника – длиннейший перечень книг.
– Знаю его, – равнодушно обронил Ефремов. – Холуй. Мы в Крыму отдыхали, когда Пастернака исключили из Союза писателей. В столовой дома творчества все сидели молчаливые. А пьяный Охотников кричал, что Пастернак – барин. Мол, во время обеда любит смотреть пляски полуголых баб.
– Ну их, холуёв, – махнула рукой Таисия Иосифовна. – Мне пора на кухню, а вы лучше говорите о Грине. И за Иваном Антоновичем присмотрите, доверяю его вам.
– Вот шлёпну сейчас, – пригрозил Ефремов.
– Заслужила – шлёпни! – засмеялась Таисия Иосифовна.
И ушла.
Рядом с огромным шумным мужем она казалась ещё меньше и тише. В разговор вступала редко, больше молчала, слушала. У неё очень милое округлое лицо, коротко остриженные волосы, которые, как и у Ивана Антоновича, начинаются сразу над треугольничками бровей. Вообще они очень похожи – как отец и дочь. И всё-таки громадный мужик Иван в присутствии жены кажется расшалившимся сыном, балованным мальчишкой. Он требует постоянного внимания и контроля. И Таисия Иосифовна следит за ним. От неё словно исходит силовое поле жизни, которое поддерживает на поверхности броненосец с пробоиной под ватерлинией. Десять лет назад она буквально спасла мужа. И он написал еще три романа – “Лезвие бритвы” и “Час Быка” для всех и “Таис Афинскую” для неё. И о ней.
– Ещё мы были в галерее Айвазовского. Кстати, там выставлены некоторые акварели Волошина.
– А музей Грина уже открыт?
– Да! Мы заходили в него несколько раз.
– Не очень там наворочено?
– Что вы, нам понравилось! – воскликнула Галя. – Ведь всё сделано по эскизам Саввы Бродского!
– Не люблю его, – поморщился Иван Антонович. – По-моему, он незаслуженно превознесён. Будто других художников нет, культ личности какой-то. Грина-то он безобразно иллюстрировал!
– Почему же, – не согласился я. – Нам нравится.
– Что там может нравиться? Корявые, изломанные люди, трупы какие-то… Бродский и как человек плох – никаких принципов, слишком гибок… А художник он вообще никудышный. Ассоль – весёлая здоровая девочка. Носится по побережью, хорошо плавает. А на картинках – бледный тщедушный призрак.
– Но ведь она и у Грина такая, – попробовал возразить я. – Изгой, тихоня. Сидит у моря и ждет принца.
– Г-грин неправильно понят. Вспомните Ахматову! Она тоже выросла у моря, плавала в шторм, ничего не боялась… Настоящая приморская девчонка!
