Письмо это, - писал в заключение Курбский, - слезами измоченное, умирая, идя к богу моему Иисусу Христу на суд с тобою, велю положить с собою в гроб".
Дочитав длинное послание Курбского до конца, царь обессилевший опустился в кресло.
- Они... Они... Их много. Ох, Малюта! Курбский Христу будет на меня жаловаться... - прошептал царь. - Христианин! И после смерти зло будет иметь... И пред престолом всевышнего мстить мне будет!.. Доносить богу на царя Ивана.
Царю вдруг почудились налитые кровью, сверкающие злорадством сотни глаз... Вот они смотрят на него со всех сторон.
- Гляди... Малюта... смеются надо мной... - заскрежетав зубами, проговорил царь. - Душно! Расстегни ворот, господи, спаси нас! Вон... вон они!
Малюта быстро расстегнул ворот царского атласного охабня.
- Собаки! - вдруг вскрикнул царь, посинев от гнева. - Не загрызть вам меня... Малюта, приведи ко мне того холопа... Допрошу его сам. Убью! Заколю! Дай мне мой костыль, Малюта...
Глаза царя заполнили слезы, у рта появилась пена.
Малюта старался успокоить Ивана Васильевича, уверяя его, что народ на стороне царя.
Народ сам готов бороться с изменой, и Малюте приходится смотреть за тем, как бы чернь не разгромила боярские хоромы, как то было в юные годы Ивана Васильевича.
Народ - загадка, и ту загадку не дано ему, Малюте, разгадать. Одно ясно, что народ за царя, а не на стороне бояр. Посады и деревни не жалеют Курбского, который хотел прикинуться перед людьми невольным страдальцем... Народ пожалел царя, узнав об измене князя. Об этом он, Малюта, давно собирался доложить царю. Пускай Иван Васильевич в своей воле будет смелее. Пускай не щадит вельмож, кто бы они ни были. Мужики за них не заступятся. Мужик не изменяет. Ему не понятны отъезды в чужую землю. Убегая из вотчин и поместий, он дальше рубежа никуда не идет. Одни князья требуют себе права на отъезд! Ну, что ж!
Иван Васильевич с удивлением прислушивался к словам Малюты. А потом тихо, слабо улыбаясь, сказал:
- Хорошо ты говоришь о мужике... Так ли это?!
Малюта вздохнул облегченнее и, осенив себя широким крестом, громко произнес:
- Да будет благость господня над Московскою державою царя батюшки Ивана Васильевича! Говорю я то, что вижу и что знаю.
II
Недаром же поется песенка о русской женщине:
Белое лицо, как бы белый снег,
Щечки, как бы маков цвет,
Черные брови, как соболи,
Будто колесом, брови проведены,
Ясны очи, как бы у сокола...
Она ростом-то высокая,
У нее кровь-то в лице, словно белого зайца,
А и ручки беленьки, пальчики тоненьки...
Ходит она, словно лебедушка,
Глазом глянет, словно светлый день...
Неспроста и Никита Васильевич Годунов повадился изо дня в день ходить в гости к стрелецкому сотнику Ивану Демидовичу Истоме Крупнину.
Придет, богу помолится, вздохнет, отвесит большой поклон хозяевам дома с их дочерью Феоктистою Ивановной и, стыдливо покраснев, сядет в указанное ему место под образами; опять вздохнет, робко покосится в сторону красавицы дочки, а на лице пуще прежнего румянец, словно у красной девицы. И не похоже что это - начальный человек над самим Истомою-сотником и один из приближенных к царю новых людей. Свела Никиту Годунова с сотником Истомой царева служба по бережению дорог к морям Западному и Студеному и по устройству ямов с ямскою гоньбою на тех путях. А сблизила беззаветная, преданная любовь к родной земле.
Но всё ли это? Нет, не всё. Завелось и другое. Может быть, поэтому-то Феоктиста Ивановна в присутствии Никиты и сидит, затаив дыхание, не смея взглянуть на молодого, знатного гостя, и полная грудь ее тяжело вздымается от подавленных вздохов.
В этот день Никита Годунов явился к сотнику с саблей у пояса, в походной одежде; озабоченно оглядел хозяев дома, сказал негромко:
- Батюшка Иван Демидович, видно, господь бог уж судил нам с тобою до гроба заедино ратничать, заедино царевы наказы блюсти!..
Истома низко поклонился, коснувшись пальцами правой руки ковра на полу.
- Рады мы твоему слову доброму, сокол ты наш ясный, милостивец Никита Васильевич... Немалая честь мне с тобою ратничать, того больше государевы наказы блюсти. На то и мать родила нас, чтобы меча из рук не выпускали мы, защищали бы им свою святую родину.
- Собирайся же, родной Иван Демидович, помолясь господу богу, в путь-дороженьку. Государь наш батюшка Иван Васильевич из Москвы задумал отбыть заутро со всею своею семьей в Александрову слободу. Людское ехидство невтерпеж его царской милости. Жадность и честолюбие людей обуяли... Жадность к обогащению, к власти, к славе и почету сверх заслуг, сверх меры... Корыстолюбие разлилось по всей Руси у наследственной знати...
- Ну што ж, голубчик Никита Васильевич. Воля государева - воля божья.
- Накажи стрельцам: воинское дородство б соблюдали. Однорядки почистили бы, оружие осмотрели. В походе чтоб молодец к молодцу казали. Охранять государев караван удостоены. Честь великая. Сам Григорий Лукьяныч осматривать нас будет и опрашивать...
- Будто не гневались на мою сотню ни ваша милость, ни прочие государевы слуги. Служим по-божьему, согласно чести и глаголу пророков. Жалованы были царскими милостями...
