Иван Федоров, Мстиславец, а с ними прочие друкари, и Охима также, спешно прибежали в Кремль. Они протискались близко к Красному крыльцу и именно в то время, когда из дворца медленно, опустив в унынии обнаженные головы, двинулось к церкви Успения все кремлевское духовенство и бояре.
Толпа притихла. Лишь воронье раздирало тишину нудным, зловещим карканьем. Мрачное настроение московских жителей, подавленных всем происходившим, казалось, передавалось и самой природе. День выдался сумрачный, сырой.
Медленно тянулись минуты напряженного ожидания.
Иван Федоров, находившийся в толпе, прошептал на ухо Мстиславцу:
- Недоброе чую!.. Беда настает.
Мстиславец вздохнул и, оглянувшись из предосторожности по сторонам, шепнул в ответ:
- Кругом беда! Помоги, господи, Ивану Васильевичу одолеть беду. Со всех сторон она идет. Хуть бы война заглохла!
Охима печально вздохнула: бог весть, что с Андреем сталось! Ни слуха, ни духа... Те, кто был в Дацкой земле, давно уже вернулись, а он, как уплыл в Аглицкую страну, так будто его и на свете нет. Было и жаль Андрейку и досадно на него: променял ее, Охиму, на море! Сам напросился...
Загудели колокола. На Красном крыльце появился царь Иван с царицею и царевичами в сопровождении своих ближних бояр. Опираясь на посох, одетый в шубу, обшитую соболем, шел он, высокий, гордый, медленно, торжественно, к храму Успения.
У Ивана Федорова, стоявшего совсем близко, около дорожки, по которой проходил государь, невольно вырвался вздох: "Как исхудал батюшка Иван Васильевич!" Охима тоже заметила большую перемену в лице царя - оно показалось ей сильно постаревшим. У нее выступили слезы, да и у других посадских людей на лицах написана была скорбь. На посадах привыкли в царе видеть силу, крепость, бодрость - тогда и простой люд чувствовал себя спокойно, уверенно взирая на будущее, не боялся ни смут, ни татар, ни польского короля, а теперь... Страшно, больно видеть царя слабеющим, стареющим... Страшно за собственную судьбу, за Русь!..
Приняв благословение митрополита Афанасия и подведя к благословению царицу и детей, царь приказал служить обедню. Во время службы он усердно молился, обратившись лицом к иконе великого князя Александра Невского. Губы его что-то шептали горячо и страстно: о чем-то просил царь своего святого предка, перед памятью которого преклонялся. Александр! Не он ли положил начало борьбе с немецким нашествием, не он ли отразил нападение ливонских рыцарей на святую Русь? О чем теперь просил царь святого князя? Тайна! Она так же крепка и величественна, как непоколебимые столбы и своды древнего собора Успения.
После обедни Иван Васильевич, царица и царевичи снова подошли под благословение митрополита.
Государь допустил к своей руке бояр, служилых и торговых людей, без которых теперь не проходило ни одного торжества. Недаром же они называли его "торговый царь".
Выйдя из храма, царь обвел озабоченным взглядом несметную толпу москвичей, стоявших с обнаженными головами; почтительно, со смирением, поклонился на все стороны; милостиво распрощался с боярами, быстро подошел к саням, в которых уже дожидались царица и двое сыновей, и, сопровождаемый Алексеем Басмановым, Михаилом Салтыковым, князем Афанасием Вяземским, Иваном Чоботовым и другими своими любимцами, двинулся в путь.
Царский караван окружили целый полк вооруженных копьями всадников и громадное число придворных слуг.
Медленно, в глубокой тишине, царев поезд двинулся к заставе.
Царь покинул Москву.
Об этом с унылыми лицами тихо и скорбно перешептывались люди, когда последний возок каравана скрылся из глаз. Все понимали, что творится что-то неладное. Многие в толпах народа плакали, не понимая, в чем дело.
В Москве стало сразу тоскливо, пусто. И хотя многие из московских жителей никогда и не видели царя, но при одной мысли, что царь покинул Москву, Кремль, и притом неизвестно, ради чего и надолго ли, нападал ужас на посадских людей.
Осиротела Москва! Это сразу почувствовалось во всем: и в растерянных взглядах бояр и воевод, и в унылом блуждании по Кремлю монахов и нищих, отказывавшихся даже от милостыни, и в отсутствии прежней строгости и подтянутости у кремлевской стражи. Даже колокола звучали по-иному, их удары растекались в тишине жалобно, будто плакали они о покойнике... Торговля на площадях сразу упала - куда делась обычная бойкость хожалых и сидячих купцов, даже сбитенщики и блинники притихли. Смеха не услышишь, а если кто и засмеется, на него тотчас же шикают, с кулаками лезут...
Малюта не поехал с царем, - такова была воля самого Ивана Васильевича: он разослал во все концы столицы своих соглядатаев, чтобы ловили неосторожные и всякие "супротивные речи" об отъезде царя из Москвы и доносили прямо ему, Малюте.
Соглядатаи перестарались: в первые же сутки пять десятков приволокли на съезжую для допроса.
