Когда, по божьей воле, родительница наша благочестивая княгиня Елена перешла из земного царства в небесное, мы с покойным братом Георгием остались сиротами, уповающими на пресвятую богородицу, молитвами святых и родителей наших. Мне был тогда восьмой год, и те, которые должны быть подданными нашими, стали самоуправничать, ибо государство было тогда без владетеля. Они ничего сообразного с нашим благом не делали, сами предались достижению богатства и значения, ссорились друг с другом. И что они наделали! Сколько бояр, воевод, доброжелательных отцу нашему, избили; дворы, села и имения дядей наших присвоили себе и водворились в них; казну нашей матери перенесли в большую казну, неистово топча ее ногами и толкая кольями, а иное разделили между собою! Все это сотворил дед твой Михайло Тучков. Князья Василий и Иван Шуйские самовольно взяли меня под свою опеку и, таким образом, воцарились, выпустив из заключения и пристроив при себе всех тех, которые были главными изменниками относительно отца нашего и матери нашей... Нас же, то есть меня и моего родного брата покойного Георгия, воспитывали, будто чужих или убогих детей. Не удовлетворялись даже наши потребности относительно одежды и пищи...
Ты пишешь о крови своей, пролитой в сражениях с иноплеменниками за нас, и в своем безумии полагаешь, что она вопиет против нас перед богом. Но ведь это смеха достойно! Кто пролил эту кровь, против того она и вопиет. Если кровь твоя и действительно пролита врагами, то ведь этим ты исполнил лишь свой долг относительно отечества; не сделай ты этого, и ты бы не был христианином, а варваром. Таким образом, этот упрек нас не касается. Гораздо в большей степени наша кровь вопиет пред господом против вас, кровь, пролитая благодаря вам. Она струилась не из ран, не кровавыми пятнами, но потом и усталостью от множества трудов, которыми вы меня преступно, выше сил моих, отягощали. По причине вашей злобы и вашего утеснения много слез наших, вместо крови, было пролито, много было вздохов и стенаний, происходящих из глубины сердца. От этого я получил боль в пояснице. Я у вас никогда не пользовался любовью, к царице моей и к детям нашим вы никогда не относились с искренним вниманием. Таковое мое моление вопиет пред богом против вас больше, чем ваше безумие, потому что пролитие крови вашей за православие не то, что пролитие крови из-за самолюбия и богатства...
Ты призываешь верховного судью бога. Воистину! Он праведно воздаст каждому по делам, и добрым и злым; но только всякий человек должен рассудить, какого и за какие дела он должен ожидать себе воздаяния? Пишешь, что лица своего нам не покажешь до дня страшного суда божия; но кому же желательно видеть столь эфиопское лицо?"
Прочитав письмо, Курбский сначала вскочил со скамьи, растерянно осмотрелся по сторонам, как бы чего-то ища. Но вот, тяжело дыша, опустился на скамью и, облокотившись головою на руки, окаменел в глубоком раздумьи над только что прочитанными строками царева ответа.
В каждой строке, в каждом слове он видел, чувствовал самого царя... Вот-вот он! Словно царь вошел сюда, в горницу, стоит около него, Курбского, гневный, дрожащий... Казалось, он, Курбский, слышит тяжелое дыхание Ивана Васильевича, видит его судорожно сжимающую рукоять меча большую, жилистую руку... Но самое страшное: он, князь Курбский, видит недоуменный, острый, полный мучительного страдания взгляд своего вчерашнего венценосного друга, взгляд, тихо вопрошающий: "Так ли, Андрей? Правда ли оное? Не изветы ли твоих недругов?"
Слезы потекли по щекам князя. Горница наполнилась золотистым туманом воспоминаний о днях тесной дружбы с царственным юношей, когда в походных шатрах даже спали рядом, ели из одной чаши, а в роскоши дворцовых торжеств сидели бок о бок, как братья, как самые близкие люди в Русском царстве...
"Так ли, Андрей? Правда ли оное? Не изветы ли твоих недругов?"
И сквозь слезы, тяжело дыша, Курбский прошептал:
- Правда, Иван Васильевич... правда... Прочь! Уйди! Не мучай!
XIII
Июль тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Жестокая битва с врагами за Балтийское побережье в самом разгаре.
Над полями и лесами величественное, горячее, летнее солнце, не радующее одинокие села, деревушки и починки, обездоленные, разоренные войной.
Сторожевой службы станичный голова из-под Тольсбурга, что на Балтийском море, Герасим Антонович Тимофеев с товарищами пробирается в Москву - вызван на Земский собор. Герасим, как и его товарищи, не знают, что это такое и зачем понадобился царю он, порубежник, закинутый службою в глушь на морской берег.
Порубежный страж твердо знает одно - всякий час быть начеку, чтобы вороги не напали на сторожу врасплох. Конь всегда оседлан, пищаль всегда заряжена, сабля турская отточена - все наготове. А Земский соборчудо новое, неслыханное!
