- А что они будут делать? - спросил с наивным видом сын князя Ростовского.
Все с улыбкой переглянулись.
- Э-эх, молодость! Чистотою украшаешь ты души и светлою правдою наполняешь мысли, - произнес растроганно старик Мстиславский.
- Государю нужно море... чтоб плавали по вся земли его славолюбие, алчность, жестокая ненасытность... А благо подданных, своих ближних бояр ему не надобно. Кто же будет виноват, коли то совершится? - проговорил угрюмо Челяднин.
- Сам он! Пущай такое и будет... Не сильны мы отвратить ум его от сей химеры... Не сильны отвратить и судьбы его. Господь, помоги нам всем благомысленно, в смирении, быть свидетелями сего ужасного. Благословляю вас, бояре, на подвиг христианского смирения и достодолжной мудрости в сей опасный час.
Пимен благословил склонившихся перед ним бояр.
На Кремлевской площади встретились давнишние друзья и земляки: Андрей Чохов и Герасим Тимофеев. Обнялись, облобызались.
Много времени минуло с тех пор, как они расстались под Нарвой, после ее взятия русскими войсками. Герасим рассказал о том, как он живет на побережьи моря, где расставлены его сторожи. Он ведь теперь стал отцом - у его жены Параши родился сынишка, а назвали его Алексеем.
Андрей сообщил Герасиму, что царь определил его с товарищами-пушкарями в опричнину и что его наряд перевезен в Александрову слободу.
В Архангельской церкви был отслужен в присутствии царя торжественный молебен.
Из церкви во дворец пропускали князья Бельский и Вяземский. Они опрашивали: кто, откуда и был ли зван грамотою на собор.
Впереди всех вошли в Большую золотую палату девять архиереев, пятнадцать архимандритов, настоятелей монастырей, семь игумнов. Шли они попарно, направившись к особому столу, недалеко от трона. Строгие, хмурые, в черных, темно-зеленых и серых шелковых рясах. Среди них своею богатою рясою и своим высоким ростом, самоуверенным и важным видом выделялся новгородский архиепископ Пимен.
За духовенством, предводимые Челядниным, Мстиславским, прошли князья и бояре.
Большая палата Кремлевского дворца наполнилась людьми так, что дышать стало трудно.
В наступившей тишине послышались шаги царя и сопровождавших его.
Все присутствовавшие в палате, стоя, склонили головы.
Позади царя шли князь Владимир Андреевич и царевичи Иван и Федор, которые и сели пониже царя по обе стороны его трона.
Царь Иван Васильевич поведал Земскому собору о тех переговорах, которые велись с польскими послами, о тех обидах, которые нанес Московскому государству польско-литовский король. Царь заявил, что враги Руси добиваются вновь отторгнуть города и земли великих князей в лифляндских краях и тем оттеснить Русь от Западного моря...
Свою длинную речь, произнесенную горячо и страстно, Иван Васильевич закончил вопросом: надо ли продолжать войну с польским королем и иными державами, посягающими на древние приморские русские прародительские вотчины, или положить войне конец, отказаться от своих приморских земель и признать себя побежденными?
По окончании этой речи наступило общее тяжелое молчание. Глаза царя, строгие, пытливые, казалось, проникали в душу каждого; он вытянул слегка вперед лицо, обводя взглядом толпу своих подданных.
И вдруг... дрогнула Большая палата от внезапно грянувшего грома восклицаний и криков сошедшихся у трона царя людей.
- Смерть ворогам! Не хотим мира! Веди нас на лютых ворогов! Отстоим наши земли!
Много было шума, крика, волненья, и над всем этим четко и твердо прогремел голос дворян:
- За те города в Ливонии стоять государю крепко, а мы, холопы его, для государева дела готовы!
Гости и купцы воскликнули:
- А государю нашему, царю и великому князю, как тех своих городов в Ливонской земле отступиться? Не мыслим то!
Бояре и духовенство также дали свои приговоры в пользу продолжения войны за Ливонские земли.
В тот же день бирючи торжественно объявили всей Москве:
"Земский собор благословил царя Ивана Васильевича воевать за Ливонскую землю, за море. Никому не отдавать исконных русских городов, отнятых у немцев! Молитесь же, московские люди, о победе над врагами Руси - ливонскими рыцарями и их бесчестными защитниками!"
XIV
Прошел год после Земского собора. Царь за это время приготовился к новому большому походу в глубь Ливонии.
Кроме ливонских рыцарей, русское войско поджидал король Сигизмунд-Август, ставший во главе польско-немецких полков.
Предстояли жестокие бои.
Иван Васильевич сам лично следил за работой Пушечного двора, где день и ночь горели горны, окрашивая красным заревом осенние облака над Москвою. Пристава сгоняли коней со всех уездов. Обряжали воины конницу. Опричные дьяки вместе с земщиной трудились в Разрядном приказе над сбором вотчинных и помещичьих дружин. Строились туры, телеги, сани. В Москву съезжались татарские, мордовские, чувашские всадники, раскидывали шалаши на площадях и в рощах, играли на трубах, дудках и свирелях, а по ночам молились, каждый народ по-своему.
И вот 21 сентября 1567 года царь под оглушительный звон всех московских колоколен повел огромное, хорошо вооруженное и богато оснащенное войско в поход.
